Меншиков поехал на Театральную плошадь, где производилось учение какому-то полку, потом повернул назад и мелкой рысью возвратился во дворец. Отдав лошадь сопровождавшему его казаку, князь отправился обедать и в то же время велел послать за Корниловым, которого и принял у себя в кабинете.
— Вы, ваше превосходительство, кажется, забыли мои распоряжения, сказал Меншиков. — Помилуйте, что же это такое! Я просил вас поскорее распорядиться о затоплении фарватера, чтобы прекратить всякий доступ в гавань неприятельскому флоту, а вы вместо этого собираете какие-то там военные советы.
— Я исполняю только мой долг моряка, — сухо ответил Корнилов. — К сожалению, и в нашей среде нашлись люди, предпочитающие меру, быть может, и полезную, но которая будет иметь самое дурное нравственное влияние. Выйдет, как будто мы испугались неприятеля… До тех пор, пока я здесь, я не допущу подобной самоубийственной меры.
— Я вижу, что с вами никакого сладу нет, — сказал Меншиков и позвонил. Вошел ординарец. — Вот это письмо ты, братец, вели передать вице-адмиралу Станюковичу, — сказал Меншиков и, обратясь к Корнилову, добавил со своей обычной саркастической улыбкой: — В последний раз вас прошу, ваше превосходительство, отдайте приказание затопить фарватер. Я не хочу скандала. Сделайте это ради меня.
— Я не сделаю этого, ваша светлость, — твердо ответил Корнилов.
— Ну, так поезжайте в Николаев к своему месту службы, — сказал князь с той же насмешливой улыбкой, — мы постараемся здесь обойтись без ваших услуг. Позови, братец, сюда немедленно вице-адмирала Станюковича, — сказал князь ординарцу, — я отдам ему приказание.
Корнилов, все время сидевший, вскочил с места.
— Остановитесь! — вскричал он. — Это самоубийство, это подлость! То, к чему вы меня принуждаете, — подлость, но чтобы я оставил Севастополь, окруженный неприятелем, — невозможно! Я готов повиноваться вам.
Меншиков был ошеломлен этими словами и несколько минут молчал, наконец сказал:
— Успокойтесь, Владимир Алексеевич… Право, я не хотел огорчить вас… Поговоримте вместе спокойно, рассудительно. Горячностью вы ничего не сделаете… Что ж это, вы будете горячиться, я буду с своей стороны, ровно ничего и не выйдет. Уйди, братец! — сказал Меншиков ординарцу, сделав нетерпеливый жест.
Ординарец, юный гвардеец, стоял, чувствуя себя весьма неловко, он собирался уйти, но догадался спросить о письме.
— Не надо, не надо, — сказал Меншиков, махнув рукой.
Корнилов выпил стакан воды и с видом человека, покорившегося необходимости, сел за стол.
— Если так, — сказал он, — думаю, что вы мне вверите, по крайней мере, план обороны рейда. Чтобы затопить фарватер, надо обречь на гибель семь кораблей или пять кораблей и два фрегата, но при этом необходимо совершенно изменить диспозицию всех остальных судов.
— Делайте, делайте как хотите, — сказал Меншиков, довольный тем, что настоял на своем. — В подробности не стану вмешиваться и думаю, что вы с Нахимовым устроите все наилучшим образом. Я хотел дать вам в помощь Станюковича, но он стар и ничего не смыслит.
— В таком случае я составлю диспозицию и пришлю на утверждение вашей светлости, — сказал Корнилов официальным тоном и, раскланявшись с князем, поспешил на свой корабль. Тоска сжала его сердце, когда он, спустившись по каменной лестнице на пристань, увидел полосатую громаду корабля "Три святителя" — одного из тех пяти, которых он мысленно обрек уже на жертву. Ему казалось, что он готовился убить что-то живое и близкое своему сердцу. Взойдя по трапу на корабль "Великий князь Константин", Корнилов не сказал никому, из подчиненных о своем решении, но велел поднять сигнал: кораблям и фрегатам прислать по два буйка. Пока старшие штурмана расставляли по рейду буйки для указания судам их новых мест, Корнилов писал своим крупным размашистым почерком черновой приказ о затоплении кораблей, он несколько раз черкал и наконец написал: "Корабли старые "Три святителя", "Уриил", "Селафаил", "Варна" и "Силистрия"; "Флора" и "Сизополь".
Офицеры корабля, не зная ничего о новом решении Корнилова, готовились к сражению с громадным неприятельским флотом и писали письма на имя государя, прося его в случае гибели исполнить их последние желания.
Писали также к родным и близким, прощаясь с ними.
К четырем часам рейд представлял необыкновенно оживленную картину. Шесть больших пароходов бороздили его, перевозя на буксирах корабли и фрегаты, которые становились на вновь назначенные места; малые пароходы и гребные суда, начиная от катеров и кончая маленькими двойками и тузами с двумя и одним гребцом, шныряли взад и вперед. Весь день перевозили с Северной стороны на Южную артиллерию, зарядные ящики и другие тяжести. К вечеру все корабли и фрегаты заняли свои места. Тогда только был разослан по всем судам новый приказ Корнилова. Но сам Корнилов еще надеялся, что так или иначе ему удастся спасти корабли от затопления. На всякий случай он предупредил командиров судов, что если решение топить суда будет принято безвозвратно, то на библиотеке будет выставлен вместо сигнала русский национальный флаг.
XXXIV
В пять часов утра мичман Лихачев был, по обыкновению, уже в кают-компании, то есть большой комнате корабля "Три святителя", куда он прошел из своей офицерской каюты. Потом он заглянул и на кухню и спросил кипятку для чая. У матросов, возившихся на кухне, были хмурые, сердитые лица, а старый Прокофьич глядел даже настоящим зверем. Корабль "Три святителя" был один из обреченных на гибель, и матросы чувствовали то же, что чувствует человек, которого с семьею выгоняют из дому с целью разорить дотла его родное гнездо. Лихачеву показалось, что даже на него и на других офицеров матросы смотрят как-то злобно и подозрительно. У него самого было очень скверно на душе. Все его мечты о блестящем поприще на морской службе, казалось, разлетались в прах. На берегу он должен был превратиться в простого пехотинца, чуть ли не в гарнизонного солдата. И почему именно избрали их корабль? Неужели нельзя было назначить к затоплению какой-нибудь другой? Досадно было и обидно.
Должно быть, и другие офицеры разделяли мысли Лихачева. Один из них, обратившись к группе товарищей, сказал:
— Господа, я предлагаю отправить депутацию к Корнилову. Мы должны заявить, что все мы умоляем не приводить к исполнению этой меры.
Многие поддержали его и вызвались быть депутатами, спросили разрешения у капитана, и он, сказав, что сам желает быть в стороне от этого дела и умывает руки, тем не менее не согласился на отправку депутации.
— Ему хорошо, его, вероятно, назначат командиром на другой корабль, а мы-то как же будем? — сказал один из офицеров.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
