Читаем без скачивания Русский Эрос "Роман" Мысли с Жизнью - Георгий Гачев

Россия с неизбывной ее жаждой к никак не могущей совершиться колонизации (от Ермака до освоения целины), что еще отметил В. О. Ключевский, вселяет этот зуд — «охоту к перемене мест» и чувство необязательности именно этого места — в население. Оттого слаба здесь «любовь к родному пепелищу, любовь к отеческим гробам», — что чутко отметил Пушкин: т. е. недостаточно преемственности и традиции, в глубь веков, т. е. по вертикали на одном месте — уходящей (Чаадаев тоже об этом горевал), а всяк и всякое общество начинает словно на пустом месте

Точнее: есть в России преемственность не столько по вертикали, но постоянно действующее силовое поле разметыванья, выкорчевывающее людей с несколько насиженных и обжитых[109] мест и выбрасывающее их в другие И они поэтому — эти новые места — не чужие, но скоро такие же свои, родные, но, правда, без особой привязанности и с готовностью быть опять унесенными ветром Итак, в России традиция — прерыв и сметание традиций, т. е. отсыл вертикалей — в горизонтали Традиции в России не вглубь уходят радиусами, — но дорогами по окружности и ее касательным в мировое пространство расходятся (Вот почему здесь в космос естественно первыми было слетать) Эти тяготения море зовет, Сибирь зовет, космос зовет, комсомол зовет- откликнуться на призыв, «Эхо»-русского поэта и т. д. — все эти, съемные и снимающие сигналы интимны и родны для слуха русского человека, а не бурчанье и чревовещанье земли и отеческих могил: «Не в наследственной берлоге, / Не средь отческих могил, / На большой мне, знать, дороге / Умереть господь судил» (Пушкин) Вот почему «Из края в край, из града в град / Судьба, как вихрь, людей мятет, / И рад ли ты или не рад, — / Что нужды ей? Вперед, вперед!» — так расширил Тютчев стихи Гейне «Es treibt dich fort vom Ort zum Ort «И когда Маяковскому понадобилось создать соборный образ русского мужчины, адекватный той ломоносовской России, распростертой от Великой Китайской стены, с уральскими грудями, — то, естественно, явился ему образ Ивана, что носится по дорогам, чтоб быть вездесущим, из края в край пропахивать вширь лоно России! «Россия / вся / единый Иван, / и рука / у него / Нева, / а пятки — каспийские степи» И что он делает? «Идем! / Идемидем! / Не идем, а летим! / Не летим, а молньимся / Идти! / Лететь! / Проплывать! / Катиться!» И когда в русском переплясе поют- «Эх, яблочко, да куды котишься? / Ко мне в рот попадешь — не воротишься», — это же песня русского влагалища: оно, гребаное в рот, — сладострастно поджидает катящегося русского мужичонку — колобок молодой — яблочко наливное где-нибудь на сахалинской каторге — воронежского парня (Не случайно есть и такая травестированная божба «В рот меня гребать — слоеным пирожком!» Опять, кстати, матерное слово выдает, что субъект слова здесь не мужчина, а женщина, мат, значит, — слово России, а не народа русского) И образ целостного Человека у Горького в поэме не случайно таков, что Он, Человек, — идет, все вперед и выше! (Человек в поэме «Человек» литовского поэта Межелайтиса, в народе-земледельце, плотно оседлом и неподвижном, — стоит, воздев руки и вросши в землю) Но благодаря этому кожному зуду России, человек-мужчина, вырастающий искони в ее разметывающем магнитном поле, отродясь привыкает к тому, что его в любой момент могут содрать с места, так что перестает делать даже тот минимум глубинной вспашки: работы, возделыванья по вертикали, — который все же требуется русской матери-сырой земле. «Левин () продолжал излагать свою мысль, состоящую в том, что русский рабочий имеет совершенно особенный от других народов взгляд на землю (.) Этот взгляд русского народа вытекает из сознания им своего призвания заселить огромные незанятые пространства на востоке» (Анна Каренина», ч VII, гл. III). Но это значит, что он, предчувствуя возможность снятия себя с места, ощущал себя постоянно временным жителем здесь — даже там, где родился и умирает, всю жизнь недвижно прожив. Оттого он и работал здесь как-нибудь, перебьемся, нехай — небось сойдет, обойдется (все от корня «идти»), образуется, надеясь на авось да небось и что кривая вывезет «Авось» — есть твердая и именно реалистическая категория русского быта (бытия) — и означает, что действительна в России как раз возможность вообще — т. е. всякого бытия, чего угодно, любого чуда, чего и не предположить, — и вечно ожидательно умонастроение русского народа..

Щедрин в «Приключении с Крамольниковым» писал о России как стране волшебств, а ныне и рационалистические немцы ублажают это наше самочувствие кинофильмом «Русское чудо». Таким образом, русский мужчина в отношении к своей родной земле оказывается нерадивым — т. е. полуимпотентом, недостаточным, полуженщиной, пассивным, несамостоятельным, а вечно чего-то ожидающим, безответственным иждивенцем, ребенком, пьяненьким сосунком водочки на лоне матери-сырой земли т. е. святым и блаженным, которого можно жалеть, но который уж совершенно реализует и развивает лишь материнскую сторону в русской женщине А надо же ей когда-то хоть раз в кои-то веки почувствовать себя вожделенной супругой! И вот для этого является время от времени Чужеземец — алчущий, облизывающийся на огромные просторы и габариты распростершейся женщины — Руси, России, Советской России То варяг, то печенег и половец, то татаро-монгол, то поляк, то турок, то француз, то немец всасывает их всех в себя, соблазняет, искушает русская Ева — видимо, легкой, кажущейся доступностью и сладостью обладания «Земля наша велика и обильна Прийдите и оволодейте нами», — просят русские послы-полуженщины самцов-варягов от имени России. «Земля наша богата, / Порядку только нет», — то же слово и в XIX веке Россией возвещено через поэта Алексея К. Толстого

Значит, опять какой-то другой Мужчина нужен, чтобы порядок Завести: немец, социализм ли, нэп ли, совет ли, колхоз ли, еврей ли, грузин ли и т. п. — и все опять тяготеет к тому, чтобы сбагрить, отбояриться, сдать иностранцу на откуп, в концессию нехай он возится! — или позаимствовать иностранный опыт..

Тяга отмахнуться от дела: подписано — так с плеч долой Потому столь героические усилия надо было предпринимать цивилизаторским силам в России Петр I, партия большевиков, — чтобы приучить брать на себя ответственность, свои опыт и самочувствие вырабатывать А то до сих пор легкая самокритика в русских. «А, русский человек — самый дурной, буевый!» — говорил мне грузчик Володя в Коломне, сам чистокровный русский и бывший блатной — Вон евреи, грузины, латыши, любые малые — как друг другу помогают, а у нас — хоть дохни — не пошевелятся!». Но оттого и помогают, что малые народы плотно (т. е. плоть к плоти) привыкли жить, так что зияние то, что упал кто-то рядом, — остро ощущается А в России земли вдоволь, эка невидаль — добра сколько хочешь, бери — не надо; простор каждому, люди привыкли к зияниям, к неприлеганию — и пассивность к земле и в пассивность друг ко другу оборачивается. Русская же артель, артельность, мир, община, когда образуется, — действительно сила и братство, но именно узко своих, наших, как микросекты (а ты — тоже русский, но «не наш» — так отгребись и катись к матери!) И это-все временные объединения (как шайки), что лишь для совершения однократного труда-работы-боя, т. е. соития, пропашки, возделыванья земли, ибо у одного силы и напора не хватит продраить ее, а лишь если артельно: Навались, ребята! На рраз! — тогда, лишь хором обслужить-выгребать Россию в той или иной ее точке, деле могут Тогда раззадорятся, разозлятся (это все — энергетические импульсы, виды вожделения) — и подбадривая, и подгребывая, и подстрекая друг друга шуточками, задирая, — веселей работа спорится И русская «Дубинушка» Эй, дубинушка, ухнем! — это русский Приап, хотя тоже женским падежом (как и мужчина) обозначен, — совокупный, артельный, как многоглавый храм русский или семейка грибков-боровиков Но главная все равно мечта «Эх, зеленая, Сама пойдет! Сама пойдет!. «- те опять чтоб без усилий — сама земля бы, женщина, работа спорилась, была бы активна и всасывала в свою воронку, — но не чтоб мы, мужчины, усилие применяли И в славословии русскому артельному Приапу — Дубинушке (ведь и Иванушка, и Никитушка с женским окончанием! любовный суффикс этот опять обнаруживает женский-детский характер русского мужчины — как сосунка матери) — недаром его самоопределение совершается в отмежевании от чужеземца, немца! «Англичанин — мудрец, чтоб работе помочь, / Изобрел за машиной машину / А русский мужик, коль работать невмочь, / То затянет родную «Дубину»

«Невмочь» — постоянное состояние, и до, и в ходе работы, но это не значит, что здесь так уж перерабатывают и эксплуатированы Нет! «работать невмочь» — это не от усталости сиюминутной, а от той вечной усталости, о которой Тютчев писал «Здесь, погрузившись в сон железный, / Усталая природа спит» Усталая, хоть мало работала и мало рожала, — вон как мало людишек себе нарожала, а уже усталая Значит, эта усталость, и невмоготу, и эта невмочь, и уж-замуж-невтерпеж (недаром все слова — канун обозначающие Ну! — и этим с русским Эросом связанные) — не случайные, локальные, но провиденциальные, это метафизическая «невмочь» — как полуимпотентность (Но опять же — это не унизительно, а свято так изыскуется — этот жребий — русским Двубого) Итак, в том, что Чужеземец облизывается на Россию и, несмотря на многократные уроки и погибели, все прет на нее, — равно сказывается и то, что Россия зарится, алчет, вожделеет чужеземца, чтоб было кому поглубже пропахать ее, возделать основательно, т. е. глубоко и педантично (от латинского pes-pedis — тяжесть, нажим, шаг), а не шаляй-валяй, шалтай-болтай, на авось да небось И всех в себя принимает и понимает (вот та всевосприимчивость русского народа, всепонимание им чужеземцев и всесимпатия, о которой говорил Достоевский в речи о Пушкине как о национальной черте это от повадливой стороны в сущности России, восприимчивость-влагалищность) всем место и работа найдется И многие немцы (т. е. «не мы» и «немые» — немовные» от «мова» — слово) заманиваются и складывают здесь рассудительную головушку, обучая россиян твердости, основательности, прямолинейности — там, где уповают все на кривую, что вывезет (А «кривая», в отличие от прямой, — есть полуболт-полувтулка, нечто оженствленное, с ямочкой, так же как и курносый нос русского мужичка ведь нос — символ и представитель фалла А здесь он — со впадиной, полувлагалищем) И чужеземец дает прикурить мать-сырой земле продраит ее, пропесочит, так что взвоет она (как плачут в пике сопроницания), желанно оказывается ей страдание (страсть), чего свои-то ей принести не могут, а все лишь голубиную жалость (как Обломов Ольге Ильинской, что все-таки ушла к Штольцу, но у него тосковала по другом) И время от времени именно ей нужно, чтоб стонала русская земля, как про это сладострастно еще в «Слове о полку Игореве» написано или в «Слове о погибели Русской земли» Не погибает она в этом, а омоложается. «И лишь румяней стала наперекор врагу» Полезен ей этот массаж и прижигание иноземной тверди и жара (меча и огня) — того, чего как раз не хватает ей, земле рыхлой и сырой (мать-сыра земля), при не твердом и не огненном, а ветренно-воздушном свято-духовном народе Потому так славны защитные войны в России и главное, чем гордится русский народ, что русского солдата никто не побеждал Потому такой фетишизм по отношению к машине, технике и государственному аппарату в России вера в то, что они (и «там») знают свое дело, — и некритическое доверие, самоотдача и благорасположенность может, ты, Петенька (Петр I), или ты, Емелюшка (царь хороший), или ты, Николашка (9 января 1905 г.), меня, наконец, упользуешь?.. И несмотря на все разочарования, поменяв и прогнав много мужиков, русская баба, встретив нового, как в первый раз простодушно, наивно и чисто надеется и отдается — и несть ее вере меры и конца — и не будет. И вот этого, например, восприняла на лоно — красивого усатого черного грузина — единственный народ самцов и рыцарственности на территории России: Джугашвили ей, как Черномор Людмиле, нужен был. И стал он, «Имя-знамя» — всеобщий представительственный Фалл, на Руси править. Оттого так легки в России разводы — перемены мужиков — ибо все ведь на время по жалости! — и быстро забывает своего прежнего Душечка, привязавшись к другому и начав с полной отдачей проповедовать то европейское просвещение, то православие, то еще что