Несмотря на свои недостатки и все более развивающиеся пороки, Генрих III сумел добиться того, что к его законной супруге и придворные и простые французы испытывали самое глубокое уважение, ведь королева хранила ему верность даже тогда, когда король, супруг ее, мог позволять себе известную свободу на стороне и своим мелочными придирками доводить ее до слез.
Слава Богу, делал он это не очень часто, в основном изъявляя законной супруге полное свое почтение. Часто его видели прогуливающимся с ней по улицам Парижа. Король посещал церкви и соборы, присутствовал на литургиях, много молился, а возвращаясь в Лувр, останавливался у лавок и покупал птиц, обезьян, маленьких собачек и привязывал их к своему поясу или сажал в корзину, которую всегда ставил на колени королеве.
Очень удрученный отсутствием детей, он совершал девятидневные молитвенные обеты и паломничества, прося у Бога продления рода Валуа, над которым нависла угроза полного угасания. Луизу де Водемон тоже не радовало подобное бесплодие их союза. Однако эти огорчения (а вернее глубокие тайные переживания) нисколько не портили природной смелости ее характера. Увы, в обществе, где добродетели превращались в пороки, женщины наравне с мужчинами принимали участие в общем разложении и распутстве. Идеи, нравы и чувства извратились до крайности.
Но пороки окружения королевы лишь еще сильнее подчеркивали и выделяли добродетели Луизы де Водемон. Можно даже сказать, ее добродетели словно вытекали из пороков двора ее супруга. Не принимая никакого участия в интригах и соперничестве, она ни на кого не бросала тень. Все ее уважали. Даже ложь и клевета умолкали перед этой воистину доброй королевой.
Напрасно грозы и бури жизни неумолчно стучались в двери ее покоев, они не могли обеспокоить ее молитв, ведь, как сказал Святой Августин, ищущая отдохновения душа находила успокоение в себе самой. Волны бушующего моря разбиваются у ног коленопреклоненной королевы, гугеноты и католики, лигёры и роялисты [305] , все в равной степени, единодушно в почтении склоняют перед ней головы.
* * *
В этом смысле Луиза де Водемон — естественный и поразительный контраст с двумя такими представителями дома Валуа, как Генрих III и его сестра, Маргарита Валуа, королева Наварры, тоже живущая в это время при дворе.
Оставим Генриха III, к нему мы еще вернемся. Коснемся памяти королевы Марго, рассмотрим ее повнимательнее. Тогда как королева, ведя себя как святая, была занята благотворительностью и молитвами, Маргарита, действуя подобно кокетке, вела жизнь, полную удовольствий и увлечений, интриг и светской суеты. «Знаменитая королева Марго, — говорит историк Эмбер де Сент-Аман, — характернейший тип совершенно деклассированной женщины. Каких же качеств не достает этой красавице, чтобы быть счастливой женщиной? Рассудительности. Она добровольно, своими ошибками, обрекает себя на жестокие унижения. У нее есть знания, ум, талант, но нет рассудительности и мудрости, гордости, возвышенности, подлинного достоинства, в конце концов, простого самоуважения. Испорченная „едва из колыбели“ буквально гиперболической и невыносимой лестью, она живет какой-то фальшивой, призрачной и ложной жизнью, в атмосфере сказочной, поэтической феерии».
Комплименты, которые расточали ей придворные, вскружили бы голову и существу куда более здравомыслящему. «Приходит мне на память, — говорит Брантом, — что ко двору явился некий дворянин, никогда не видавший прежде королевы Наварры. Увидев ее, он мне признался: „Теперь я нисколько не удивлен тем, что вы, господа, так любите двор, ведь видя ее, чувствуешь себя как в раю, а вам повезло видеть ее каждый день“».
Автор «Галантных дам» упоминает нам и о разговоре, который был у него с господином Ронсаром (чудесным поэтом тех времен, которого не очень жаловали в XVII веке ни Малерб, ни Вуатюр) во время торжественного обеда, данного Екатериной Медичи в честь польских послов:
«Скажите мне правду, сударь, — промолвил тот (когда королева Марго появилась одетая в платье из алого испанского бархата, украшенном перьями и драгоценностями больше некуда), — не кажется ли вам эта юная королева Зарёй, выходящей из мрака ночных вод, настолько она прекрасна и полна обаяния?» [306] . Польские послы вторили ему, называя супругу Генри ха Наваррского «второй Минервой, богиней мудрости и красноречия»; один из них, Лещинский, даже воскликнул: «Ничего не желаю видеть больше после такой красоты». «Конечно, — насмешливо замечает Брантом, — если поляки впали в восторг от ее глаз, что бы они сказали при виде всего остального». Красотой королевы Марго восторгался дон Хуан Австрийский, проезжавший через Францию и специально заехавший в Париж, чтобы ее повидать (хотя бы тайно) на балу, Под маской он проник в Лувр только ради того, чтобы ее увидеть, а попав, долго наблюдал за тем, как она идет в танце со своим братом, и восторгался ее красотой, на его взгляд, превосходящей красоту всех известных ему дам Испании и Италии (хотя обе эти страны весьма обильны красавицами). «Сколь красота этой королевы превыше любой человеческой красоты, то она создана скорее для того, чтобы губить и обрекать на вечные муки, чем спасать мужчин от оных».
Да, несмотря на весь свой блеск, королева Наварры не была счастлива в семейной жизни. Часто можно видеть мужчин, женатых на необыкновенных красавицах, но предпочитающих им менее соблазнительных женщин. Пожалуй, это можно сказать и о Беарнце [307] .
Женившийся против воли на принцессе, не придерживающейся ни его религии, ни его взглядов, он никогда так и не смог смириться с подобным браком. «Принцы и католические сеньоры его презирали как маленького презренного предателя и плененного королевой-матерью царька далеких и диких гор».
Зная (от тех же астрологов, конечно), что он будет в один прекрасный день носить на голове корону Франции, он все это терпел, противопоставив насмешкам и издевательствам несокрушимое хладнокровие и безразличие. При дворе его считали заложником, а во время процесса Ла Моля и Коконнаса хотели погубить, После казни этих двух дворян из свиты герцога Алансонского, произведенной на Гревской площади 30 апреля 1574 года, Генрих Наваррский великолепно защищал себя на суде, чем и произвел на судей благоприятное впечатление своим достоинством и своей ловкостью, и все это благодаря опытному и талантливому перу свой жены Маргариты. Марго не любила мужа, но всегда, во все самые тяжелые моменты жизни сближалась с ним, оставаясь ему самой верной и надежной политической союзницей, что, впрочем, не мешало ей обманывать Великого Повесу с нежно любимым ею Лa Молем, и когда этот дворянин был обезглавлен, она велела забальзамировать его голову и поместила ее в специальный реликварий. Герцогиня Неверская отдала точно такие же почести голове покойного Коконнаса.
