Читаем без скачивания Мир хижинам, война дворцам - Юрий Смолич

— Я знаю, — тихо ответила Лия. — Очень, очень печальная и… трагическая. Ну? Рассказывайте eщe. О том, что вы любите…

Они стояли рядом, почти вплотную, у окна, гимназист Флегонт Босняцкий и студентка Лия Штерн, — смотрели в ночь перед собой, дышали ее ароматами и говорили.

Собственно, теперь говорил один Флегонт, а Лия слушала. Он и в самом деле любил свою родину — не ведая, за что и как, но — любил. Кто его знает, откуда это пришло, но любил он все. Росные рассветы на заднепровских лугах, прохладу дубовых рощ, зной летнего дня. Любил напиться студеной воды из родника, слушать птиц в лесу, глядеть на закатное небо под вечер. Все это была — родина. Потом он любил песню и любил язык. Любил юмор людей — веселых даже в беде. Любил послушать рассказы стариков или почитать в книгах о прошлом — унестись мыслью в седую старину и почувствовать себя словно рядом с прадедами и дедами: на лютой барщине, в лихой сече и в часы мирных досугов. Он любил свой народ и в горе и в радости, ведь он же ему — родной. А прошлое народа было горько и печально, поистине — трагическое прошлое. В любви юноши был даже подвиг: легко любить веселую, безмятежную славу, — полюби, ладонька, славу горькую!.. Любил он и помечтать о будущем: что принесет оно его родине, когда и его поколение удобрит уже землю своими костями и на костях этих взрастет иная жизнь — да будет она лучше! — для новых поколений родных людей… Любил он свободу: Флегонт жаждал ее для себя и для своих братьев. И, может быть, еще сильнее любил свой народ именно потому, что свободы народ этот не имел, что свободу у него отняли, а вместо нее — неволя…

Лия слушала молчаливая, совсем притихшая, — не печаль, а какая-то сладкая грусть легла ей на сердце.

Он прекрасно любил, этот юноша.

Она слушала и смотрела в ночь. Фонари на улице на миг погасли, потом засветились снова, — теперь через один: город пожелал людям спокойной ночи. На улицах уже никого не было. Только из-под каштана напротив — от Золотых ворот, грохоча по ухабистому тротуару, катила в маленьком возке безного нищего с банджо русая девушка с длинными-длинными косами.

Это племянница ростовщика, Поля Каракута, отвозила своего дядю-нищего домой после трудового дня.

А Флегонт все говорил и говорил. И теперь, казалось, его и остановить невозможно.

Он говорил о любви…

Впервые за свои восемнадцать лет…

Правда, не о любви к женщине — на это бы он не отважился, — а о любви к своей родине.

Июнь (перевод А.Островского)

НА ФРОНТЕ БЕЗ ПЕРЕМЕН

олк строился в каре, и это было странно. В трех километрах от передовой такое построение никак не отвечало уставу. Но с начала революции многое полетело кувырком, и уставы полевой и строевой службы тоже нарушались по всем пунктам.

Построение в каре — тем паче, что приказ был строиться без винтовок, — говорило о том, что предстоит какой-то выдающийся общественный акт. Да, и трибуна, сооруженная на скорую руку из нетесаных сосновых бревен, заготовленных для накатов на блиндажи, свидетельствовала о том, что надо ожидать выступлении особо важной персоны, а то и целой делегации. Может быть, дамы-патронессы — по случаю какого-нибудь революционного праздника — будут раздавать махорку и курительную бумагу?

Солдаты строились быстро и охотно — не так часто случается на позициях подобное развлечение. В долине, зажатой меж гор, перекатывался гомон тысячи голосов. За горой изредка погромыхивали орудия: австрийцы расстреливали утреннюю порцию артиллерийского припаса.

Но вот полковой командир подал команду “смирно” и полк замер. Командир со всем штабом стоял впереди первого батальона, как раз напротив трибуны. Полковой комитет тоже построился — во главе третьего батальона. Председатель комитета, прапорщик Дзевалтовский, стоял первым с правого фланга, рядом с ним — Демьян Нечипорук, секретарь.

Отдельно, сразу за шестнадцатой ротой, стояло еще четверо — в желтых кожаных тужурках и черных с красными кантами “пирожках”: это были не свои, а “приданные”. Эти четверо авиаторов — два пилота и два авиатехника — прибыли лишь вчера, на двух аэропланах “фарман” из 3-го авиапарка фронта, размещенного в дальнем тылу, в Киеве. “Придача” авиации могла для пехотной части означать только предстоящее наступление, и что волновало полк. В числе четырех авиаторов оказался и солдат Федор Королевич. На фронт были спешно отправлены только что отремонтированные аэропланы, и авиатехниками пришлось посадить сборщиков и слесарей.

День был ни диво хорош — солнце нежило лаской, от покрытых лесом гор веяло влажным духом зеленой листвы, от горного потока доносился звонкий плеск быстрой воды по мелкой гальке. Даже жаворонок звенел где-то в вышине.

Над хребтами ближних отрогов плавали в воздухе аэростаты “заграждения и дозора”, они чуть ворочали задним, более заостренным концом и были похожи на уснувшую в воде в полуденный зной рыбу, и от этого весь купол голубого неба казался стеклянным, полонина меж гор — дном аквариума и все вокруг — неправдоподобным.

Не верилось, что на земле бушует война, что война вообще возможна, что в такую благодать люди способны стрелять друг и друга или распарывать друг другу штыком животы.

— Рав-няйсь!.

От командирского блиндажа бегут двумя шеренгами — не свои, а какие то чужие забавные солдаты, Они семенят как-то не по-военному, рысцой, — точно перебираясь вброд, перепрыгивая с камешка на камешек, — подбегают к трибуне и окружают ее кольцом. И тогда меж двух шеренг кто-то быстро проходит вперед и за ним спешит толпа неизвестных офицеров.

Фронтовики с удивлением разглядывают бойцов, построившихся спиной к трибуне и лицом к полку. В самом деле, какие-то они не такие, как все солдаты, — больно щуплые и одежда пригнана ловко — тыловики, и у каждого на левом рукаве, в черном ромбе, — свят-свят-свят! — белый человеческий череп и под ним две берцовые кости накрест. Такого за три года войны даже самые бывалые фронтовики еще ни видывали!

— Слышь! — шепчет Демьяну его сосед — Побей меня гром, да у них же — сиськи!

Бабы! Мать пресвятая богородица! До чего народ довели — бабское войско послали воевать германца!..

Тем временем тот, что шел впереди, уже поднялся на трибуну. На ногах у него желтые краги, как у бельгийского авиатора, френч без погон, а на голове чудная какая-то фуражка; с длиннющим суконным козырьком — ни дать ни взять журавлиный клюв!

Рядом с ним, чуть позади, стоял обыкновенный штабс-капитан — лицо бледное, точно с перепоя, глаза горят каким-то исступленным огнем.

Первый — в фуражке с журавлиным клювом — остановился у самого края трибуны, оперся левой рукой на барьер, правую сунул за борт френча и впился взглядом в солдатское море. Ветерок играл длинными лентами огромного красного банта у него на груди. В небе звенел жаворонок. Погромыхивала австрийская дивизионка.

— Здравствуйте, солдаты революции! — вдруг раздался вопль с трибуны, да такой, что с деревьев позади строя тучей поднялось спугнутое вороньё.

— Здрам — жлам… здрасьте… — не в лад ответило каре: кто ж его знает, как ему отвечать? Опять, верно, какой-то иностранец…

— Вольно! — сразу подал команду командир.

По поля прошелестел вздох тысячи грудей, мягко шаркнули по траве три тысячи подошв, брякнули кое-где манерки, так как нашлись и такие, что прихватили их, — а вдруг станут выдавать что-нибудь этакое, живительное?

Оратор выхватил руку из-за борта френча, простер ее далеко вперед, так что даже сам подался за ней, и снопа завопил:

— Товарищи! Солдаты революции! К вам мое слово!..

Это был Александр Федорович Керенский.

Новый военный и морской министр Временного правительства.

Керенский стоял на трибуне, позади толпились его секретари и адъютанты, а вокруг трибуны выстроился караул — батальон его личной охраны, первый в революционной России женский батальон. Он именовался “ударным батальоном смерти”, в знак чего и серебрился на рукаве у каждой девушки-солдата череп с двумя скрещенными костями. Командовала “ударницами” первая в русской армии женщина-офицер — прапорщик Бочкарева. Инициатором создания “ударных батальонов”, поднявших черные знамена с серебряной надписью “Победа или смерть”, был армейский штабс-капитан, с недавний пор член партии социалистов-революционеров Муравьев. Он и стоял сейчас на трибуне, в двух шагах позади Керенского, — бледный, с испитым лицом и сумасшедшими глазами.

Керенский ораторствовал:

— Старая власть пала, и обновленная Россия воспрянула от ига рабства и насилия! Все вы теперь равноправные граждане…