Строгое темное платье, темные туфельки, черный плащ. Свои длинные тяжелые волосы я подколола высоко – тот, к которому я шла, любил, когда я так подбирала волосы, обнажая шею. Он говорил, что его так и тянет прикоснуться к ней губами, что нет ничего более трогательного и изящного, чем эта высокая прическа. Я хотела, чтобы сегодня все соответствовало его желаниям...
Слава богу, что Алексей пропал на некоторое время, – у меня не было никакого желания встречаться с ним, вступать в долгие препирания по поводу того, стоит ли ему сопровождать меня. Этот день принадлежал не ему.
Я поймала такси и спустя час оказалась в нужном месте, на дальней окраине Москвы. Людей было довольно много, а у ворот образовалась даже небольшая толпа – здесь торговали цветами, сюда свозили мусор, шел какой-то разговор, люди целовались, разбивали крашеные яйца. Склонив голову, я прошла мимо – по длинной аллее. Толпа постепенно редела, становилось тише и печальнее – там, в дальнем углу этого сумрачного места, ждал меня тот, кого я любила и перед кем была виновата.
Я отворила низенькую калитку и оказалась внутри небольшого пространства – крошечная деревянная скамья, заржавевшая за долгую зиму лейка под ней, уже заросший яркой весенней травой холм, черный блестящий камень и эмалевый портрет на нем, с которого на меня взглянули глаза того, к которому я пришла.
Каждый раз это место, этот взгляд с портрета производили на меня сильнейшее впечатление, подобное удару молнии. Потому что каждый раз я осознавала, что прошлое не вернуть, что второй раз не разверзнется эта черная земля, выпуская обратно моего любимого, что воскресение – невозможно. Дома все было по-другому – там Митя всегда незримой тенью присутствовал рядом со мной, ходил где-то близко по начинающим зеленеть московским улочкам, и была тайная надежда, что, может быть, когда-нибудь он выйдет ко мне навстречу из ближайшего переулка – а вдруг, а вдруг, бывают же чудеса! Здесь же суровая истина выносила приговор всем моим сумасшедшим мечтам.
«Никогда! – прошептала я, кладя букет на зеленую траву, и упала на колени перед холмиком, и обняла ледяной камень. – Никогда!» Слезы неудержимо закипели у меня на глазах, плечи задрожали, и вся моя роскошная прическа, которую я сооружала этим утром, вдруг поехала набок – шпильки брызнули в разные стороны, волосы сплошным потоком упали на камень, закрывая и его, и мое лицо, и весь мир передо мною.
Когда очнулась от оцепенения, был уже полдень – солнце стояло в зените, и даже в этом мрачном, заросшем кустарником месте было светло, солнечные зайчики скакали по моим рукам, по зеленой траве, узкой аллее и соседним могилам.
Я подняла голову и в просвете между кустов вдруг увидела Алексея.
Широко раскрытыми, испуганными глазами он смотрел на меня, всем своим видом показывая, что оказался здесь случайно. Случайно! Чаша терпения оказалась переполненной...
Я встала, осторожно закрыла за собой калитку и твердым шагом пошла к Алексею, намереваясь сделать с ним что-нибудь ужасное. На христианское милосердие с моей стороны, даже несмотря на этот светлый день, он мог не надеяться.
– Да что ж такое! – в бессильном отчаянии прошептала я. – Даже сюда...
Я размахнулась и изо всех сил стукнула его по уху своей сумочкой.
– Ой, больно...
Он трусцой бежал от меня по аллее к выходу, я – за ним, размахивая сумочкой, как пращой. Мне удалось его нагнать лишь за пределами кладбища, в каком-то пустынном переулке.
– Да что ж такое...
– Таня... ой! Больно!..
– А теперь поехали к тебе домой!
– Куда? – ошеломленно пробормотал он, еще не вполне придя в себя от моих тумаков.
– К тебе домой!
– Где я живу или где снимаю? Нет, только не по лицу!
– Где снимаешь! Где я с тебя кожу сниму!
В такси мы ехали молча. Алексей со страхом и недоумением косился на меня, потирая ушибы, нанесенные дамской сумочкой (как хорошо, что у меня есть привычка набивать ее всякой всячиной, нужной и ненужной!), и, вероятно, гадал, зачем мне понадобилось посетить его жилище. Я никогда не была там, лишь сегодня у меня возникло такое желание.
Мы поднялись на пятый этаж – как раз напротив моих окон, он открыл дверь... Не знаю, чего уж он ждал от этого визита – что я займусь с ним любовью или буду убивать его (в его голову такая мысль вполне могла прийти), – но мои последующие действия искренне его удивили.
Первым делом я залезла в стол, молниеносно вытряхнув содержимое ящиков, потом отворила шкаф и стала выбрасывать его содержимое наружу – постельное белье, носки, рубашки...
– Я только вчера их погладил! – возмущенно крикнул Алексей, ловя рубашки на лету и не давая им упасть на пол. Я тем временем уже рылась в каком-то чемодане.
– Что ты ищешь, скажи, я тебе сам это дам!
– Где он, где этот...
– Что, что?
– Господи, ну... армейский бинокль!
В ответ он указал на подоконник – бинокль лежал там. На самом видном месте.
– Ага! – злорадно произнесла я.
Я схватила бинокль и куда-то побежала с ним. В маленькой, тесной, неуютной кухоньке, какие бывают только в съемных квартирах, я увидела мусоропровод – дом был старым, сталинской постройки – и очень обрадовалась. Оказывается, именно мусоропровод и был мне нужен.
– Ты что? Зачем? – кудахтал Алексей за моей спиной.
Но я его не слушала. Еще мгновение – и бинокль с оглушительным грохотом полетел в мусоропровод, подняв перед моим лицом тучу пыли, блеснувшую золотом в лучах солнечного света, льющегося из окон.
– Но почему... – растерянно пролепетал он. – Я вовсе...
– Так надо, – сурово ответила я, отряхивая руки. – Теперь ты больше не будешь глазеть на мои окна.
– Очень жалко бинокль, – произнес он, с грустью глядя в сторону мусоропровода. – Тем более что я им давно не пользовался.
– Какого черта ты меня опять выслеживал? И это в такой день!
– Клянусь, все произошло случайно, я и не думал следить за тобой – просто вышел утром за сигаретами и увидел тебя, как ты ловишь машину... Знаешь, очень опасно садиться к частникам, вдруг шофер – маньяк, завезет тебя куда-нибудь! Я поймал идущее следом такси и поехал за тобой. Я не знал, что ты ехала на кладбище!
– Не твое дело, куда я ехала! Мне надоело, что ты постоянно лезешь в мою жизнь, мешаешь мне... Что тебе надо?
– Я хочу помочь тебе, – серьезно ответил Алексей. – Тебе плохо – я это вижу, но пока не знаю, как я могу помочь. К кому ты ездила, что за горе у тебя?
Он говорил вполне искренне, но в чужом сочувствии я не нуждалась, тем более что помочь мне было нельзя.
– Я не стану тебе ничего объяснять, – покачала я головой. – И все – с этого момента между нами все кончено. Уезжай отсюда, уезжай к себе, я больше не хочу тебя видеть.
