Какое дело пчеле до цветка, когда она кончает сосать нектар и улетает?
Перечитывая «Какое дело пчеле?», я невольно вспоминал издателей и редакторов, с которыми работал, и то, как некоторые из них вдруг проваливаются в никуда.
Были редакторы, которых я видел часто, так что между нами возникала близость. Затем по той или иной причине они оставляли свой пост и исчезали из поля моего зрения. Горация Голда я не видел уже много лет, например, и очень давно не видел Джеймса Л. Куинна, который купил «Какое дело пчеле?» и еще несколько моих рассказов. У него был южный говор, насколько помню. Обаятельнейший человек! А теперь я не знаю, где он находится, да и жив ли он.
О следующем рассказе «Они не прилетят» лучше будет сказать лишь несколько слов, не то комментарии займут больше места, чем сам рассказ. Написал я его 29 июля 1957 года, и его отвергли два журнала, прежде чем Боб Лаундес любезно оказал ему гостеприимство. Он вышел в февральском номере «Фьючер» за 1958 год.
Они не прилетят
Silly Asses
© 1957 by Isaac Asimov
Они не прилетят
© А. Шаров, перевод, 1987
Нарон, представитель умудренной жизнью ригеллианской расы, был галактическим летописцем в четвертом поколении.
У него было две книги — большая, содержавшая перечень многочисленных разумных рас из всех галактик, и поменьше, куда заносились лишь цивилизации, достигшие зрелости и мастерства в той степени, которая позволяла им вступить в Галактическую Федерацию.
Из большой книги были вычеркнуты те расы, которые в силу разных причин потерпели крушение: невезение, биохимические или биофизические несовершенства и социальная несправедливость взимали свою дань.
Зато ни один из членов Федерации, внесенных в малую книгу, не был оттуда вычеркнут.
Грузный и неправдоподобно древний Нарон поднял глаза на подошедшего гонца.
— Нарон! — воскликнул тот. — Единственный Великий…
— Ну-ну, поменьше церемоний. Что такое?
— Еще одна группа организмов достигла зрелости.
— Превосходно. Превосходно. Быстро же они теперь взрослеют, года не проходит без новичков. Кто это на сей раз?
Гонец назвал код галактики и внутригалактические координаты планеты.
— Да-да, — проговорил Нарон. — Я знаю этот мир. Гладким почерком вписал он имя планеты в первую книгу и перенес его во вторую, по традиции использовав то наименование, под которым планета была известна большей части своих обитателей. Он написал: Earth.
— Эти юные создания поставили рекорд, — сказал он. — Никто другой не проходил путь от зарождения разума до зрелости с такой быстротой. Надеюсь, здесь нет ошибки?
— Нет, сэр, — сказал гонец.
— Они получили термоядерную энергию, не так ли?
— Да, сэр.
— Ведь это — главный критерий, — Нарон усмехнулся. — Скоро их корабли начнут разведку пространства и вступят в контакт с Федерацией.
— Дело в том, Единственный Великий, — неохотно проговорил гонец, — что, по сообщениям Наблюдателей, они еще не проникли в пространство.
— Как? — изумился Нарон. — Так-таки и не проникли? Даже на уровне космических станций?
— Пока нет, сэр.
— Но если у них есть термоядерная энергия, где они проводят испытания и мирные взрывы?
— На своей планете, сэр.
Нарон выпрямился во весь свой двадцатифутовый рост и загремел:
— На своей планете?!
— Да, сэр.
Нарон медленно вытащил свой стилос и перечеркнул последнюю запись в малой книге. Такого прежде не бывало, но ведь Нарон был очень мудр и, подобно любому другому жителю Галактики, мог видеть неизбежное.
— Глупые ослы, — пробормотал он.
Боюсь, это еще один рассказ с моралью. Но, видите ли, когда и США, и СССР разработали термоядерную бомбу, ядерная опасность возросла, и мне опять стало горько.
В конце 1957 года в моей жизни произошел новый поворот. Все разворачивалось так.
Когда Уолкер, Бойд и я писали учебник все мы свободно тратили на него свое рабочее время (хотя, естественно, немало труда было положено по вечерам и в выходные). То было учебное пособие и часть нашей работы.
Когда я писал книгу «Вещества жизни», то тоже считал, что работаю над учебным пособием, и без всяких угрызений совести тратил на это свои преподавательские часы. И над другими подобными книгами я тоже трудился в рабочее время[7]. К концу 1957 года я таким способом написал семь научно-популярных книг.
Однако за это время сочувствующий мне декан Джеймс Фолкнер и сочувствующий начальник отдела Бархем С. Уокер ушли со своих должностей, а их места заняли другие люди — смотревшие на меня без сочувствия.
Новый декан мою деятельность не одобрял, и, полагаю, в чем-то он был прав. Работая над книгами, я полностью забросил исследования, а декан считал, что репутация факультета зависит именно от уровня проводимых там исследований. До какой-то степени это верно, но верно не всегда, например в моем случае.
У нас с деканом состоялся разговор, и я изложил свою точку зрения откровенно и прямо, как всегда учил меня молчаливый отец.
— Сэр, — сказал я, — как писатель я личность выдающаяся, и блеск моих книг заливает отраженным светом и наш факультет. Но как исследователь, однако, я всего лишь способный, и если без чего может обойтись медицинский факультет Бостонского университета, так это без очередною просто способною исследователя.
Пожалуй, мне следовало бы вести себя более дипломатично, потому что мои слова положили конец дискуссии. Меня вычеркнули из платежной ведомости, и весенний семестр 1958 года оказался последним семестром моей преподавательской карьеры, длившейся девять лет.
Но это меня не особенно тревожило. За преподавательскую зарплату я не держался, потому что даже после двух повышений она составила лишь шесть с половиной тысяч в год, а уже тогда писательством я зарабатывал гораздо больше.
Не тревожила меня и утрата возможности проводить исследования; я их и так уже забросил. Что же касается преподавания, то мои научно-популярные книги (и даже фантастика) превратились в такую форму преподавания, которая приносила мне гораздо большее удовлетворение, чем чтение лекций на узкую тему. Я даже не опасался утратить личностный контакт между лектором и слушателем, потому что с 1950 года стал еще и профессиональным лектором и начал получать за лекции немалые гонорары.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
