мощной 4-й армии. Всё это должно было осуществляться при полной поддержке населения, в которой никто не сомневался, потому что ВМОРО брала это на себя. После этого планировалось, учредив органы местной власти, не посягать на
«бесспорно сербское», но, заключив перемирие, ехать в Петербург договариваться на базе постулата
«забрали свое, а большего не надо». С вероятностью румынского вторжения считались, но, зная нравы Бухареста, сошлись на том, что первые же болгарские успехи сделают румын очень вежливыми, а если и нет, то ведь Австро-Венгрия их уже предупредила, а Россия — гарант уступки Силистры в обмен на прекращение разговоров о всей Добрудже — не захочет терять лицо и придержит амбиции «бранзулеток». И действительно, несмотря на грозное «немедленно» от 29 июня, Бухарест величественно молчал, высказав разве что «надежду на взаимное понимание необходимости взаимопонимания».
Однако дальше пошло не совсем так, как рассчитывали. Даже совсем не так. Греки и сербы, как выяснилось, очень неплохо подготовились, так что болгарское наступление провалилось. И хотя профессор Данев уже 1 июля распорядился прекратить боевые действия, было поздно: не обращая внимания на «сожаления» Софии и формально объявив войну Болгарии, бывшие союзнички перешли в контрнаступление, после чего, 3 июля, объявил мобилизацию и Бухарест.
Вторая Балканская война
МЫ БУДЕМ СТОЯТЬ ЗА ВАШИМИ СПИНАМИ!
Всё складывалось не очень хорошо, однако варианты были. Затребовав срочного вмешательства Вены, Фердинанд уполномочил премьера, «любимчика русских», убедить Россию, что «вытеснение» задумано только для соблюдения договора, а слово государя по-прежнему определит для Софии всё, лишь бы оно прозвучало конкретно и однозначно. Однако Александр Нелидов, как пишет он сам, «с искренней скорбью разъяснил милейшему Стояну Петровичу», что «никакого посредничества не будет», поскольку «войну эту государь считает предательской и изменнической» по отношению как к «союзникам, так и к России», в связи с чем «Россия вряд ли сочтет возможным убеждать Румынию», поскольку «Фердинанд должен быть строго наказан».
Слабые попытки Данева указывать на то, что войну с турками, которую Россия «не рекомендовала», начали все-таки не болгары, но черногорцы, к которым у Петербурга претензий нет, и на то, что «союзнички» заключили военный союз против Софии в день подписания Лондонского мира, когда еще никто ни о чем таком не думал, а Болгария просит только соблюдать договор, разбились о грустное молчание и сочувственную улыбку.
Сразу после такого афронта профессор Данев подал в отставку, которую царь не принял, поскольку к рулю в такой момент никто не рвался, и даже попытка доверить формирование кабинета Александру Малинову — «сильной руке» — ни к чему не привела. «Русофилы», всегда уверенные в том, что «Россия не сдаст», были раздавлены. Никто не знал, что делать, руки опустились у всех, дошло и до инфарктов.
И в этот момент царю пришло письмо. Лидеры «либералов» — Никола Генадиев (политический наследник Стамболова), Димитр Тончев (фанатичный «западник») и хорошо знакомый нам Васил Радославов — отборные, идейные «русофобы» со стажем, много лет сидевшие в глухой оппозиции и монотонно нывшие о «засилии русофилов» и «угодничестве перед Россией», ссылаясь на соглашение с Веной, достигнутое не без их участия, сообщали, что готовы «взять на себя груз ответственности», но только в том случае, если Его Величество признает ориентацию на Петербург ошибочной, «в полной мере положившись на надежную опеку Дунайской державы». И — никаких коалиций с «русофилами», которые уже подставили страну по полной.
Формулировки были крайне жестки, но вариантов не оставалось, и Васил Радославов получил мандат на формирование правительства «по своему усмотрению», то есть предельно «русофобского». Было сделано официальное заявление, что «нет другого спасения для Болгарии, кроме возвращения в Рим», что означало, если потребуется, и унию с католиками. Экзарха Иосифа, заявившего было протест, попросили убедить Петербург «не юлить», а если не может, не мельтешить под ногами. Правда, на случай, если Россия всё же смилуется, первым помощником главнокомандующего вместо лузера Савова стал на 146 процентов пророссийский генерал Радко Дмитриев.
В принципе, предложение «либералов» имело смысл. Если Петербург решил обидеться, то Вена, гарантировавшая несколько дней назад «стоять за спиной Софии и оказывать полную поддержку» в момент подписания обманывать не собиралась. Вопрос с румынами решался просто: помощь против любого вторжения в Болгарию извне соглашением предусматривалась сама собой, а насчет прочего имелись два варианта действий, оба вполне подходящие Софии. В случае, если болгары (а в это верили) будут побеждать, предполагалось просто препятствовать попыткам «питерских» вписаться в игру, вплоть до войны, если Россия решится. А если у болгар пойдет плохо (во что не верили), тогда, куда ж деваться, — удар в тыл сербам, опять-таки независимо от реакции России. Однако оба варианта предполагали возможность серьезной эскалации, а следовательно, консультации с Берлином, — а Берлин в ответ на информацию графа Берхтольда, главы МИД «восточного Рейха», ответил «nein».
Кайзер полностью принял аргументы Вены, но «чрезвычайный проект» перевооружений должен был дать эффект не ранее конца года, а декабрьское предупреждение Англии не располагало к авантюрам, тем более что, ввиду будущей Великой войны, которая считалась неизбежной, не хотелось совсем отталкивать Румынию, и без того склонявшуюся к Антанте в связи с обширными видами на Трансильванию.
Так что после прозвучавшего 5 июля вердикта кайзера «рассуждения графа Берхтольда считаю плохо проработанными, если не ошибочными» Вена дала отбой, о чем Франц Иосиф и уведомил Фердинанда телеграммой, завершавшейся словами: «Примите мое глубокое сожаление и полное сочувствие в столь трагической для Болгарии ситуации». И вот это уже означало полный крах. Теперь, когда «старший» Рейх умыл руки, велев «младшему» Рейху не вмешиваться, а Петербург решил «наказать» наглого Кобурга, на Болгарию кинулись все.
К 10 июля болгарские части, действовавшие против Сербии, отошли к старой границе, а глубокой ночью, в связи с разрешением «питерских», плюнув на договоренности с «венскими», румыны перешли Дунай. Спустя несколько часов Фердинанд объявил, что пусть берут Южную Добруджу, лишь бы ушли, однако гордые потомки римлян теперь хотели еще и Варну, в связи с чем начали разрушать мосты и железнодорожные линии. Правда, вели они себя очень осторожно, не углубляясь, поскольку отпор местной полиции наносил им, как сообщало в Бухарест командование, «неприемлемые потери».
Это в какой-то мере развязало болгарам руки, на Западный фронт двинулись подкрепления с «гарантированной» турецкой границы, — и тогда, 12 июля, в войну, в свою очередь, плюнув на все обязательства, вступили турки. Это само по себе было бы не так страшно, однако появление нового фронта воодушевило румын. 14 июля они двинулись на Софию,
