стали просачиваться факты, что комиссар не столь уж бескорыстен. Например, через Волжско-Камский банк он потребовал перечислить на свое имя в Петроград деньги по предъявленным им от разных лиц чекам на сумму в 34 тысячи 500 рублей. Обнаружилось и множество других злоупотреблений властью в превратившемся в банду грабителей Летучем отряде, и Вятский областной комитет РКП(б) стал даже подумывать, что наступила пора разоружить разбушевавшихся не на шутку бойцов. Журбе донесли о его пошатнувшемся авторитете кристально-чистого революционера и о том, что на него завели дело в следственной комиссии ревтрибунала. На помощь бандиту по каким-то, не зафиксированным в архивных документах причинам пришел котельнический военный комиссар Химото. За его подписью в ревтрибунал была отправлена следующая бумага: «Выдано военному комиссару 1-го Советского летучего отряда сводных балтийских войск Леониду Журбе и сотрудникам отряда в количестве 50 человек, стоящих в Котельниче, Вятской губернии с 6-го декабря 1917 г. и по 14-е апреля (нов. ст.) с. г., в том, что комиссар Журба и вверенный ему отряд действовали вполне революционно, честно и добросовестно исполняя возможные инструкции как местных Советских, так и других органов, работали в тесном контакте с Советской красной армией, что подписями с приложением военно-комиссарской печати удостоверяется».
Ревтрибунал, от которого не только вятские обыватели, но даже местные большевики ждали ареста комиссара, был удовлетворен присланной котельническим комиссаром бумажкой и следствие по делу Журбы прекратил.
Убийца, истязатель мирных жителей и взяточник продолжал свои бесчинства, а тюрьмы заполняли по требованию ревтрибуналов за совсем другие провинности.
Дантист Яков Захарович Лебедев был арестован 7 сентября 1918 года по обвинению в «игнорировании интересов беднейшего населения в деле обслуживания его, как зубного врача, в непризнании Советской власти и хранении револьверных патронов».
Председатель технической школы Замоскворецкого трамвайного парка Иван Егорович Шишков был арестован 22 ноября 1918 года по доносу сослуживца за агитацию созыва Учредительного собрания.
Безработный Петр Павлович Пименов был арестован 6 сентября 1918 года, когда пришел регистрироваться, как бывший офицер, «за самовольный выезд из Москвы» (он опоздал на регистрацию, так как уезжал в подмосковную деревню за хлебом).
Учительница музыки Мария Михайловна Малинкова была арестована 7 июня 1918 года в гостинице «Мадрид», где продавала брошюры епископа Нестора «Расстрел Московского Кремля».
Бывший присяжный поверенный Сергей Михайлович Коссобудский был арестован 7 сентября 1919 года зато, что его фамилия оказалась в списках по выбору в Учредительное собрание от партии кадетов. В том же месяце по подобному обвинению арестовали более сотни москвичей.
Зато люди, подобные бандиту Журбе, не только оставались на свободе, но и были наделены неписаными полномочиями грабить, пытать, убивать. Оттого народ стал называть ВЧК и губернские ЧКуже не «чрезвычайками», а «чересчурками». Даже удивительно, что люди продолжали шутить.
Но революционеры, в том числе комиссар Журба и придворный поэт новой власти Демьян Бедный (чья настоящая фамилия гораздо более соответствовала его деятельности — Придворов), не понимали юмора, они везде вынюхивали и уничтожали крамолу — кто пулей в лоб, кто пыткой, а кто пером.
Уж на что я шутник, но и мне не до шуток:
Жутко в Питере. Воздух в нем кажется жуток.
Напряженность глухая на каждом шагу:
Всем нутром своим чувствуешь близость к врагу.
По документам ЦГАМО, фонд 4613, опись 1, дело 56.
Охотники за самогонкой
Елена Алексеевна Кусковская, жительница подмосковного города Клин, вернулась домой 16 марта 1919 года из Москвы, где купила на Сухаревской площади 20 фунтов сахару по 75 рублей за фунт. Тотчас к ней в избу наведались с обыском заведующий уголовным розыском Клинского уезда Дмитрий Игнатьевич Крыленков и милиционер Василий Яковлевич Белоусов. Разжились представители власти у одинокой бабы самогонным аппаратом, мешочком сахару и двумя новенькими кусками подметки.
Распалившись от вида даровой добычи, славные бойцы революции в тот же день посетили Дарью Пантелеевну Куркину. Крыленков, как кошка валерьянку, издалека чуял горячительные напитки и первым делом полез на печку.
— Это еще что?! — радостно воскликнул он, обнаружив ведро с мутной жидкостью.
— Бражка, господин начальник.
— Не господин, а гражданин. Ты старорежимные выражения брось. Самогоноварением занимаешься? Под суд захотела?
— Простите, гражданин начальник, — заплакала одинокая старая женщина. — Не подумайте чего плохого, я на картошку и хлеб меняю, чтобы с голода не помереть.
— То-то и оно, что спекулируешь. Придется составить акт и арестовать тебя.
Старушка сокрушенно всплеснула руками и молча опустилась на скамью.
Тем временем Крыленков с Белоусовым обыскали ее избу и прибрали к рукам 10 фунтов сахару, охотничье ружье, принадлежавшее ныне отсутствовавшему жильцу Никитину, и абажур с электрической лампочкой. Самогонный аппарат и бражку не тронули.
— Через два дня пришлю человека, к его приходу из своей бражки выгони спирту для нашей больницы, — распорядился Крыленков.
Старушка понимала, что огненная влага пойдет прямиком в горло сотрудников уголовного розыска, но все равно обрадованно закивала головой — не поведут в тюрьму.
Напоследок трудового дня Крыленков заглянул к Марии Петровне Козловой. Он вообще предпочитал обыскивать одиноких женщин, чтобы не нарваться на мужской кулак. Хозяйки дома не оказалось, дверь открыл мальчишка — ее сын. Так как малолетний испуганный сопляк не являлся помехой, начальник уголовного розыска конфисковал у вдовы 15 фунтов сахару-рафинаду, 17 фунтов сахару-песку, три бутылки подсолнечно-го масла, 4, 5 куска мыла, три селедки, связку ключей, медный поднос, пачку стеариновых свечей, охотничью двустволку и шесть бутылок самогону. Бражку, как обычно, оставил на месте, приказав мальчику «раствор не трогать и матери наказать тоже — он нужен для медицинских целей».
На следующий день к Козловой зашел милиционер Белоусов со своим самогонным аппаратом, (он знал, что у хозяйки этот агрегат сломан) и под его строгим надзором вдова выгнала ему из своей бражки самогона.
Хорошо жилось и пилось членам уездного уголовного розыска. Но по городу Клину поползли разговоры о самочинстве Крыленкова и его подручных. Козлова даже потребовала через суд вернуть ей награбленное. Как бы в насмешку вдова получила назад три селедки, один кусок мыла и бутылку подсолнечного масла. В отместку за жалобы и проявление недовольства его революционными действиями Крыленков передал в народный суд Клинского уезда следственное дело на трех обворованных им вдов, обвинив их в «спекуляции монопольными продуктами».
В суде настороженно отнеслись к присланным бумагам и не поверили краснорожему Крыленкову, что самогонка немедленно уничтожалась в его присутствии «при помощи вылития в ватер». Народный суд нашел, что «никаких вещественных доказательств, кроме трех аппаратов и электрической лампочки, в суд милиция не представила», что протоколы допросов, проводимых
