вправду нет ни одной видимой причины.
— Чего молчишь?
— Правда, — отозвался он, не замедляя шаг. Его уже начинало раздражать ее присутствие.
— Почему? Не боишься?
— Работа такая.
— Какая?
— Очень опасная.
— Ты же опричник?
— Какая смышленая.
— Дурак! — обиделась она; и добавила: — Я думала, вас почти не осталось.
— Ты была недалека от истины.
— Тогда почему? Раз вас пустили под нож, и люди больше в вас не нуждаются…
— Вот тут ты ошибаешься.
— В чем? Вас же так мало? Ни разу не приходилось видеть ни одного опричника. Знаю о вас только по рассказам… не очень хвалебным.
— То что нас мало — ты права. Ты ошибаешься, что люди в нас больше не нуждаются. Хотя это и вправду спорный вопрос.
— Ты сам-то знаешь на него ответ?
— Не буду врать — люди сами не знают, хотят ли они избавиться от порождений тьмы или им удобнее жить с ними бок о бок. Ведь это только в сказках чудовище может ураганить по округе и жрать всех без разбору. И нужно лишь найти смельчака, который не побоится отправиться с ним на бой и прикончит чудовище прямо в логове. Дальше всеобщее ликование, красавица жена и полцарства в придачу. В жизни… бывает всякое.
— Чудовища более разборчивы? Предпочитают девственниц?
— Нет, но есть и такие. Я про людей. Некоторые настолько успешно уживаются со злом, что оттенки темного размываются. Всегда сложно определить к добру ты убил чудовище или с его смертью станет еще хуже. Вот ты, например?
— Что я? По-твоему я порождение тьмы?!
Одноглазый ухмыльнулся.
— Скажешь, нет?
— С ума сошел! Я ведунья!
— А в чем разница?
— Мы не убиваем людей, не насылаем болезней, не вызываем бури, не воруем детей. Договор, и все такое прочее…
— Лишь пользуетесь плодами рук убийц.
— Но сами не убиваем!
— Не убиваете… Но без смертей вам не прожить. В том числе и без насильственных.
— И что из этого? Я за всю свою жизнь не убила ни одного человека!
— Зато наверняка покопалась во внутренностях десятков, дождавшись, пока те не откинут копыта. Как там? Кажется, четвертое правило ведуний: “ведунья не убивает без причины”. Верно?
— Верно. И что?
— То есть все-таки убиваете?
— Да, но по причине! Например, самозащита.
— Какая удобная логика.
— Сказал человек, который не умеет ничего больше, кроме как убивать!
— Я же не придумываю себе кодексов. Хотя тут ты права, мы едва ли сильно отличаемся друг от друга.
— К чему ты клонишь, одноглазый?
— К тому, что для обычного крестьянина между ведьмами Гона, которые могут забрать целую деревню, чтобы скормить ее жителей Яме, и девчонкой, которая обмазывается кровью убитого на дороге, нет никакой разницы. И то, и другое вы делаете ради Силы. Вы обе стороны одной монеты. И силу вы выкачиваете из одного источника — из Ямы.
— Какое мне дело до того, что про нас думают крестьяне? Для них и ты мало чем отличаешься от ведьмаков… хотя в чем-то они правы.
— Я видел достаточно людей, которые пользовались услугами прислужниц Ямы и слышать не хотели, чтобы изгонять их или тащить на костер, как того требует Кодекс Пламени. Опричников они сразу встречали вилами, и такие деревни мне приходилось объезжать десятой дорогой и ночевать в лесу.
Я видел места, где ведуньи имели настоящую власть, им посвящали баллады, строили в их честь храмы и только огнем и железом их можно было сбросить с трона и заставить местных вспомнить догмы Пламенной длани. И если князьям это и удавалось, то не проходило и пары лет, чтобы крестьяне снова не привечали к себе новую ведьмочку, и все шло по новой. Впрочем, видал и тех, кто и слышать не хотел о ведовстве и любого, кто только помыслит о том, чтобы просить помощи у колдуна, живо располосует на площади. Но таких мало. Гораздо больше тех, кто живет и тем, и другим. Верит в Спасителя, но ходит на поклон к ведьмакам. Как ты думаешь, почему?
— Догадываюсь… Догмы догмами, а жизнь жизнью.
— Верно, — кивнул Каурай. — Иначе им не выжить. Моровое поветрие, неурожай, война, голод… После нескольких месяцев на лебеде и крапиве кто угодно поменяет свои взгляды на колдовство и Падчериц Сеншеса. Если общение с нечистой силой поможет вырастить новый урожай и накормить детей, то даже человеческие жертвоприношения — не такая уж большая цена. Да и ведьмами чаще всего становятся не пришлые чужаки, а родная кровь, такие же забитые крестьянки, помыслы которых куда ближе и понятнее, чем заумная брань духовенства. Между одним злом и другим, немного поразмыслив, они всегда выберут меньшее, и не мне их винить.
— Странно, что все это говоришь мне ты, — хмыкнула ведьмочка. — Человек, который призван истреблять наш род… Хладнокровно решаешь за других, какой выбор им сделать. Кому жить и продолжать творить, как тебе кажется, зло, а кому пора в мир иной.
— Иной раз требуется, чтобы кто-то сделал этот выбор за других. Кто-то, кто способен заглянуть в будущее и ужаснуться последствиям.
— И это ты? — спросила ведьмочка с иронией в голосе. — Ты определяешь меру необходимого зла, чтобы ужаснуться?
— И это я, — не моргнув глазом, кивнул Каурай. — Одна из причин, почему мы с вами до сих пор ходим по этой земле и до сих пор не поубивали друг друга.
— Я знаю, одноглазый — именно поэтому вы и пошли на Договор! Вместо того, чтобы пролить реки крови и выкорчевать ведьм на корню, опричники решили просто договориться. И сэкономить силы, надеясь, что среди нас станет больше тех, кто пойдет на компромисс. Так появился Ковен и Дикий гон. Две стороны одной монеты, как ты изволил выразиться.
— Вижу, Хель не просто учила тебя делать пассы и плясать вокруг костра…
— Сейчас получишь!
Одноглазый хохотнул. Он знал, что это не так.
До пепелища — все, что осталось от почившей шинки — они добрались к полудню. Там и разошлись.
— Еще раз, одноглазый, — остановила она Каурая, коснувшись его предплечья. — Обещай, что отправишься в Валашье и спасешь душу Божены.
— Ничего я обещать не могу, — мягко одернул руку одноглазый. — Вполне возможно, что Божена уже мертва и спасать будет некого.
— Если она уже мертва, — опустила глаза Малунья и поджала губы. — Это очень хорошо. Но все равно обещай, что попытаешься.
— Обещаю. А ты…
— А я позабочусь о табунщиках и найду твоих глупых мальчишек, — проговорила ведьмочка себе под нос и, не оглядываясь, зашагала в другую сторону.
Глава 28
Угли пострадавшей шинки едва теплились, а вокруг
