Мэтр. Я не знаю, почему он стал бомжом. Я знаю лишь, что это человек, который ничего и никогда не делает против собственной воли. Я думаю, что он мог стать бомжом в ответ на что-нибудь. Я не могла бы сказать, на что, и мне все равно, кто он – бомж или чистильщик обуви, лишь бы жизнь его была вне опасности.
Это была реакция на Рейко, а она даже не отдавала себе в этом отчета. Язаки стал бомжом, отреагировав на Рейко. Социальные работники, которых я встретил в Нью-Йорке, в каком-то смысле открыли мне это, полагая, что Язаки играет в какую-то извращенную игру, шатаясь в обносках бомжа. И Ган тоже, сказав, что Язаки, вероятно, стал бомжом, чтобы написать роман, и находился под защитой мафии. Кейко Катаока разрыдалась, когда я сообщил ей, что Язаки стал бомжом. «Это все из-за нее… из-за этой девки», – несколько раз повторила она. Этой девкой была Рейко. И мне не надо было напрягаться, чтобы понять, что Рейко ничего не взяла у Язаки, потому что дело было не в этом. Речь не шла о том, чтобы завладеть чьей-то жизненной энергией, это была просто реакция, подобно тому, как безумный убийца, случайно пырнув ножом прохожего на улице, не собирается отнять его жизнь, смерть неизвестного оказывается простой реакцией, а убийца – катализатором.
После того как Рейко ушла, я вернулся к себе в номер и сразу позвонил Кейко Катаоке. Когда я закончил свой отчет, она спокойно сказала: «Хорошая работа». Затем она дала мне новые инструкции. Инструкции эти были совершенно нелепые, но, поскольку я слышал их из уст Кейко Катаоки, у меня складывалось впечатление, будто роль, которую она мне отводила, была как раз для меня. Причем, если бы эти инструкции выдавались мне бойким голосом, будь то голос Кейко Катаоки или кого-нибудь другого, я, вероятно, отказался бы. Но голос Кейко звучал в трубке как-то отстраненно. Я втянул еще одну дорожку кокаина и слушал как завороженный. Этот голос полностью удовлетворял мои желания, тем более что, кроме него, не было ничего, никакого другого физического фактора, который мог бы меня с ней связать: ни запаха, ни взгляда. Она приказала мне положить остатки порошка, который дал мне Язаки и половину которого я передал Рейко, в презервативы, проглотить их и вернуться в Японию. «Если вы доберетесь в Японию без проблем, я сама займусь промыванием и помогу вам их… извлечь». Я много раз мастурбировал, представляя себе, как Кейко Катаока делает мне промывание, видел, как она смеется, глядя на мои потуги как раз в тот момент, когда презервативы, один за другим, вываливаются в миску или в ночной горшок в номере, который она предусмотрела специально для этого. «Не пейте ничего холодного, никакого льда, – посоветовала она. – Единственная проблема в том, чтобы резина презерватива не затвердела».
Я заполнил презервативы наполовину. Глотая их, я чувствовал нестерпимую боль, когда они проходили по пищеводу, но боль тут же исчезла, как только они оказались на дне желудка. Я точно следовал советам Кейко Катаоки: «…Если захочется есть, ограничьтесь супом», и прибыл в Нариту, даже ни разу не почувствовав позывов к испражнению. Я сел в машину, которую она мне заказала, и прибыл в отель в Шинагаве. Мне пришлось прождать еще два часа, пока Кейко Катаока не появилась, наконец, в сопровождении еще какой-то женщины. Кейко Катаока ввела мне какой-то раствор на основе экстази. Когда это начало действовать, я чуть не потерял сознание. Она раздела меня. У нее были руки настоящего эксперта, а девица, что пришла с ней, используя разные части своего тела, заставила меня кончить три раза. Затем, как будто исполняя какую-то своеобразную церемонию, они извлекали из меня, один за другим, все презервативы. Обе прыснули со смеху, как глупые девчонки, увидев гондоны, покрытые дерьмом. Я впервые слышал, чтобы Кейко Катаока так смеялась. Затем я кончил еще несколько раз, даже не знаю сколько, лежа между двумя женщинами. В конце я уже не мог больше эякулировать, и лишь краткие судороги сводили мой безнадежно вялый член. Кейко Катаока не дала мне прикоснуться к ней, зато она позволила лизать ступни своей партнерши, отведя края ее трусиков, чтобы я мог видеть ее вульву. Сексуальное напряжение не оставляло меня все то время, пока я находился с ними в этом номере. Женщины смеялись, глядя, как я исступленно тереблю свой член: я тискал его так сильно, что расцарапал себе крайнюю плоть, которая начала кровоточить.
Начиная с этого дня, я превратился в настоящего раба. Кейко Катаока давала мне на жизнь. Раз в неделю она посылала мне девицу, немного экстази и несколько граммов кокаина. Девицы все время менялись; я просил их рассказать мне о Кейко Катаоке и возбуждался, думая о том, что они мне про нее говорили. Причем возбуждался я так сильно, что на следующий день расцарапанная кожа моего члена доставляла мне настоящее страдание. Я мазал его ментоловым кремом. Мне было плохо, голова казалась тяжелой, как камень, и я начинал испытывать настоящее отвращение к себе самому. Я звонил Кейко Катаоке. Несколько раз я готов уже был попросить ее оставить меня в покое, но мне не хватало смелости. В конце концов она запретила мне звонить ей. Все чаще мне доводилось не спать несколько ночей подряд после того, как я принимал большую дозу кокаина, или, наоборот, валялся, не вставая, дня два. Затем мой пенис заживал, раны затягивались. Я отскабливал наросшие корочки. Я проводил все время, смотря по видику фильмы ужасов или приключения, мисками поглощая заварную лапшу и ожидая очередного звонка Кейко Катаоки. Так продолжалось несколько недель. Затем в один прекрасный день я получил авиабилеты. Нью-Йорк – Париж – Токио. «Вы знаете, что вам делать, – сказала она в телефонную трубку. – Я сама займусь выниманием презервативов».
Я переправлял наркотики примерно раз в полтора месяца. Первые два раза я встречался в Нью-Йорке с Язаки. Он все так же шлялся в обносках бомжа и имел, насколько мне было известно, четыре квартиры. Я ограничивался тем, что заходил к нему за товаром, но больше уже не имел случая поговорить с ним обстоятельно.
– Не заблуждайся! – сказал мне
