– Вам-то дадут.
– Вообще-то да! Зам я или не зам?! – угрожающе проговорил Квардаков и выскочил в дверь. – Подожди меня! Я счас! – донеслось уже из коридора.
Анфертьев устало подошел к вешалке и вытряхнул в обвисший наружный карман квардаковского пальто меченые монетки из пакетика. Потом под плашку паркета положил Ключ от Сейфа. Прошел в туалет, бросил в унитаз пустой целлофановый пакетик, спустил воду. Из окна туалета открывался вид на бесконечное скопище ржавого металла. Размахнувшись, он запустил туда ключ от архивной двери.
И направился в буфет.
– На твою долю взять? – спросил его Квардаков, радостно сверкая очами: его без очереди пропустили к прилавку – женщины проявили великодушие к заместителю директора, поскольку кефира, похоже, должно было хватить всем.
– Можно, – ответил Анфертьев, мучаясь негаснущей заботой Бориса Борисовича.
– Деньги сейчас принесу, в пальто остались, – сказал Квардаков буфетчице и, вручив Анфертьеву две бутылки, две зеленоватые, холодные, покрытые капельками влаги бутылки, с улыбкой и ясным блеском глаз помчался навстречу своей погибели.
Анфертьев проводил его прощальным взглядом. Он видел Бориса Борисовича Квардакова последний раз. Через минуту-вторую в буфет войдет другой человек – войдет опасный преступник, и кто знает, чем все кончится, чем обернется, как скоро удастся ему снять с себя подозрение, да и удастся ли…
Вот он заходит, порывистый и счастливый, улыбается женщинам, и ворс на его пиджаке сверкает радостно, как одуванчик на весеннем солнце, отсчитывает в ладошке мелочь, что-то говорит, и все улыбается, потому что слова его приятны, он горит нетерпением побыстрее выпить этот холодный кефир и умчаться в театр, где его ждут, где он сделает доброе дело – представит талантливого фотографа. А Анфертьев, скосив глаза, уже видит, видит в ладони Бориса Борисовича расплывающееся красное пятнышко. Оно наливается силой, становится кровавым, будто Квардаков только что зарезал свинью и она, еще вздрагивающая, лежит здесь же, на полу буфета. Борис Борисович не видит этого красного пятна, он видит только монетки, передвигает их пальцем по ладони, набирает нужную сумму и вручает буфетчице. Анфертьев, взяв бутылку за горлышко, протягивает Квардакову. И едва тот коснулся ее, все маленькие голубенькие капельки на холодном боку становятся красными, стекают вниз, просачиваются сквозь пальцы. Квардаков оцепенело смотрит на бутылку с кровавыми отпечатками пальцев – кефир ли в ней?!
– Что это… – пробормотал Борис Борисович невнятно. – Что вы мне дали?
– Кефир, – растерянно ответила буфетчица – женщина с неимоверным количеством завитых медно-красных волос и с большими алыми губами. – Кефир, – повторила она тверже. Многолетний опыт работы в таких вот замызганных торговых точках подсказал ей единственно правильное решение – она бросилась в атаку: – Видно, руки у вас в чем-то, Борис Борисович! Где-то в краску влезли! Ничего страшного! Там в углу рукомойник, пройдите. А бутылку я вам заменю. Давайте ее сюда!
Квардаков тягучими какими-то шагами прошел в угол буфета, плечом отодвинул занавеску, открыл кран и, помедлив, поднес к струе руки, и… Вода окрасилась. А ладони не становились чище, они делались все краснее, и вода, которая скапливалась в рукомойнике, тоже была красного цвета.
Рядом стояла онемевшая буфетчица, из-за ее спины выглядывали женщины бухгалтерии, Анфертьев остался в отдалении – ему не было надобности приближаться к Квардакову, он знал, что происходит у рукомойника. В этот момент в буфет вошла Света. Она протиснулась сквозь толпу, встретилась глазами с Квардаковым.
– Понимаешь, Светочка, – Квардаков почему-то обращался только к ней, – это… краска какая-то… Я мою, а она все сильнее… Даже не знаю… Нигде вроде не был… В кабинете, здесь вот… Понятия не имею, – Квардаков повернулся ко всем лицом и с полнейшим недоумением показал растопыренные красные ладони.
Света отступила на шаг, выбралась из толпы и побежала вниз по лестнице легко и часто, как теннисный шарик, едва касаясь деревянных ступенек. В бухгалтерии уже кто-то был, она влетела в раскрытую дверь, бросилась к Сейфу, прижалась к нему, как Настенька к чудищу безобразному.
– Я уж подумала, что с Сейфом что-то случилось, – Света села на стул и улыбнулась беспомощно.
– А что с ним может случиться, – спросила женщина, натягивая нарукавники, чтобы не пачкать бумаги, чтобы дольше носилась кофта, чтобы не было ей сносу, чтобы напоследок еще можно было ее распустить и связать кофточку поменьше, для дочки, для внучки. – Ничего с ним не может случиться, – продолжала рассуждать учетчица, натягивая нарукавники, как натягивает хирург перчатки перед операцией.
– Мало ли… Борис Борисович в краску где-то влез, ну я и подумала…
– А, – протянула женщина, не слыша Светы. – Ну и слава Богу.
Вошел бледный Анфертьев. Увидев счастливое лицо Светы, он приблизился к ней, что-то сказал, но слов его никто не услышал – ни он сам, ни Света, ни женщины вокруг, потому что не было в этих словах ничего, кроме тихого, незатихающего визга, напоминающего комариный писк. В дверях появился Квардаков с красными, как у гуся, лапами и с доверчивой улыбкой. За ним в бухгалтерию протиснулись те, кто был в буфете, – узнать, чем это все кончится.
– Единственное, что меня утешит, – это зарплата, – пошутил Квардаков. – А, Света?
– Ну что ж, если вам нужно так мало, – Света беззаботно вставила Ключ в железную щель, повернула его два раза, обхватила тонкими пальцами литую латунную ручку, и Анфертьев с болезненной четкостью услышал стон в глубине Сейфа. Чудище будто оживало, будто просыпалось после гнетущего сна. Впрочем, вполне возможно, что стон прозвучал в глубинах самого Анфертьева.
Света потянула на себя тяжелую дверь Сейфа, и, когда внутрь ворвался солнечный свет, она невольно замерла на какое-то мгновение, словно не понимая, что с ней происходит, просунула руку в пасть чудищу, провела пальцами по пустой холодной полке и, обернувшись, виновато посмотрела на Квардакова.
– Здесь ничего нет, Борис Борисович, – Света не могла оторвать взгляда от его красных рук. И все, кто был в комнате, уставились на пылающие пальцы Квардакова. Вначале все колыхнулись в сторону, чтобы убедиться, что Сейф действительно пуст, потом раздался тяжкий общий вздох, а уж потом взгляды сами собой скрестились на руках Квардакова. И он сам, словно подчиняясь какому-то приказу, тоже уставился на свои ладони. В его маленьких, серых, узко поставленных глазках не было ничего, кроме полнейшего недоумения.
– Да, действительно… Ничего нет, – проговорил Квардаков, заглянув в Сейф.
– А до обеда деньги были на месте, – бесстрастно произнесла главбух Зинаида Аркадьевна, стоя в проеме двери своего кабинетика.
– Света, это не я! – твердо сказал Квардаков.
Девушка лишь пожала плечами. Дескать, как скажете.
– Это не я, ты слышишь?! – вдруг заорал Квардаков, схватив Свету за плечи и притянув ее к себе так, что их лица почти соприкоснулись. А Анфертьев не мог оторвать взгляда от красных рук Квардакова, впившихся в белую блузку Светы. – Ты мне веришь?!
– Верю, – Света передернула плечами. – Мне больно, Борис Борисович.
– Света, я не прикасался к этому вонючему ящику!
«Боже! – воскликнул про себя Анфертьев. – Да ведь он живой! Квардаков-то, оказывается, внутри живой! А я, я все время относился к нему, как какому-то ходульному существу… А он живой, у него внутри болит…»
Квардаков оттолкнул от себя Свету, оставив на ее плечах отпечатки красных ладоней, и, круто повернувшись, направился к выходу. Перед ним расступились. Он вышел, с грохотом захлопнул за собой дверь, и все услышали его шаги по лестнице.
– Надо позвонить в милицию, – сказал Анфертьев бесцветно. Он еще хотел что-то сказать, но смолк, споткнувшись о взгляд Светы. Она смотрела на него с бесконечным удивлением, и больше ничего не было в этот момент в ее прекрасных глазах. Только удивление. – Я сказал что-то не так? – спросил он.
