Перемены вообще, о природе которых нам мало что известно, резко изменившийся уровень жизни, неприятие власти – все это заставляет людей бежать из страны в поисках лучшей доли. Одних – в иные страны, других – в прошлое своей. Но в прошлое открыт путь немногим. Причина проста, я не сомневаюсь, – он неожиданно улыбнулся, – что человек, отправляющий людей в прошлое, – один. Или один аппарат, обслуживающийся крохотной группой. И отправляет эта группа в строжайшей тайне только проверенных людей – знакомых, родственников, знакомых родственников, родственников знакомых и так далее. И все они, заметь, все, являются в наше время в пределах одной нашей области. Обычно с неким начальным капиталом, с прекрасными подделками наших документов и с отчаянным желанием начать сначала. Видно, аппарат этот не позволяет забрасывать очень далеко в прошлое, так что выбирать особенно не приходится. Им предлагается услуга, – он хмыкнул, произнеся это слово, Марина только вздохнула, враз подумав о себе и о нем, – уникальная в своем роде: переиграть свою жизнь, уберечь, насколько возможно, себя от прошлых-будущих ошибок и вырваться из бездны, в которую попадут они через несколько лет. Эдакий лотерейный билет с известным выигрышем.
– Ты хочешь сказать, они остаются здесь… навсегда?
– Их забрасывают, чтобы они оставались здесь навсегда. Знаешь, иногда мне кажется, что сам изобретатель не больно уверен в успехе своего аппарата и посылает людей, что называется, на авось. Но всегда получает куш, иначе какой смысл ему играть в такую игру.
– С твоей стороны жестоко так думать о неизвестном тебе человеке. Почему бы…
– Сама посуди: человек прибывает сюда, что он может взять с собой в прошлое? Минимум белья, брелок без ключей, много денег и планы на будущее, которое ему хорошо известно. Последнее перевешивает все. Он знает, что может изменить сам себя. Он и спохватывается на полдня раньше, чем все прочие, и реагирует лучше, и у него уже соломка подстелена заранее. Все они на шаг впереди даже тех, кто творит события. Их дар предвидения абсолютен, ибо они помнят о том, что будет, а кто не помнит, делает записи. Они знают все об этой дурацкой антиалкогольной кампании, о ее исходе и обо всем том, что последует за ней. И все заранее, когда никому ничего еще не известно, когда и мысли о ней не было в помине! И это только один пример, первый, что пришел мне в голову.
– Значит, я правильно поняла, – Марина нехорошо усмехнулась, – что изобретателю остается все нажитое тех, кто отправляется в дорогу. В качестве платы за билет, – сама мысль эта была неприятна, но она старалась сейчас думать как ее друг. Она полагалась на него, хотя понимала, что полагаться особенно не на что: Антонов сам не меньше ее, а может, и больше испуган свалившимся на его голову будущим. И потому, подумалось Марине, он и устроил для нее это испытание. Это посвящение. Чтобы не было одиноко, чтобы не задохнуться самому под грузом давящей на плечи тайны, чтобы разделить тяжесть, день ото дня становящуюся все мучительней.
Антонов кивнул в ответ. Странно, еще минуту назад он вовсе не хотел сказать, что знает о той стране больше тех нескольких туманных фраз и досужих вымыслов и, даже более того, знает наверняка, но это знание, как ни старался он, не хотело оставлять его, не желало делиться на двоих. Почему, он этого не понимал. Быть может, позднее, когда… Ну в смысле у них с Мариной…. А что у них с Мариной?
Этот вопрос, как и множество других, повис в воздухе. И то знание, на котором и основывал Антонов свои догадки, осталось с ним.
Вместо этого произнес:
– Странно получается, – и замолчал. Он и хотел избавиться от этого разговора, забыть хотя бы на время его и одновременно чувствовал, что не станет останавливаться на половине, как бы ни хотелось замолчать тому, что засело внутри него, не станет доверять полутонам и недосказанностям в их коротком пока еще знакомстве. Так же, как не могла остановиться и перестать слушать она. И эта беседа, это интимное знание, что передавалось нерешительно и трудно, медленно окутывало их, заключало в невидимые объятия, с каждым произнесенным словом делающимися все теснее. Они, эти фразы, с мукой рождались в устах мужчины и так же с мукой принимались душою женщины, но отказаться от дара не мог ни один из них.
– Странно получается, – вновь произнес он и остановился посреди дороги, чувствуя эти словесные объятия, вязкие жгуты фраз, обвивавшие их, и так же, поддаваясь их неумолимой силе, остановилась подле него Марина, – насколько мне известно, все началось в девяносто восьмом, в самом его конце. Пока данных о том, что путешествия случались раньше, у нас нет, но, может, и будут. Наверное, мы еще в самом начале этого переселения, ведь с каждым годом число путешественников возрастает. И вот что удивительное во всем этом: чем из более позднего времени бегут люди, тем в более ранние годы забираются. Сперва попадались из будущего века, потом из самого конца этого, и вот теперь черта подошла к девяносто восьмому. Может, тогда и был изобретен аппарат?
– Хорошенькое состояние успел сколотить изобретатель, – она думала так, как думал минуту назад он, но сейчас Антонова заинтересовала уже совсем другая мысль.
– Чем дальше в будущее, тем глубже в прошлое. В застой. В покой. В ничем не нарушаемую тишину. Неужто им так обрыдло все новое, самый процесс изменений? Процесс, – произнес он. – А ведь и в самом деле, процесс, – добавил он горячо. – Вот ведь в чем дело. Процесс!
– Не понимаю тебя, – робко произнесла Марина.
– Да видно, все эти пятнадцать, двадцать или тридцать лет – процесс. Один и тот же, непрестанный. И нет ему ни конца, ни края. Кризис, бесконечный кризис, – добавил он шепотом. – Наша экономика перегрелась, сейчас это понятно не только экономистам. Ныне общество требует реформ, оно заждалось их, всяких и всех: экономических, политических, социальных… А что если, – он помолчал мгновение, давая возможность Марине угнаться за ним, – что если эти реформы, сами реформы превратились в процесс? Понимаешь? Что если реформы как идут, так и продолжают идти, не прекращаясь? Что если в реформах, в самом их течении наступил застой? Застой вечного поиска верных путей и виноватых за прошлые ошибки.
Он помолчал немного.
– Да вот, вот она причина причин. Нашел, не сомневаюсь, нашел. Вот почему будто от самых страшных потрясений, от неуверенности и во вчерашнем, и в завтрашнем дне бегут люди. Только бежать особенно некуда, но они и не выбирают, они хотят отдохнуть, переждать хоть чуть-чуть, чтобы снова идти в бесконечную игру. Прийти в себя, вздохнуть полной грудью от вечных преобразований, которые ничего не преобразовывают, которые суть миф. Как коммунизм к восьмидесятому году, как «пролетарии всех стран, соединяйтесь», как эта антиалкогольная кампания, черт ее дери!
– И знаешь, – продолжал он с новой силой, – что они делают, прибывая сюда? Нет, не догадаешься. Не сколачивают капиталы, это понятно, они ждут начала тех реформ, что позволят выпрыгнуть из ямы. Я хочу сказать о тех, кто прибывает в глубокий застой. Там они ходят в кино, в музеи, театры, на выставки, посещают их регулярно, точно в будущем их не будет. Они отдыхают на курортах Крыма и Прибалтики, точно ни того, ни другого им уже не достанется. Они проедают свой запас банкнот, даже не пытаясь устроиться на работу. Они просто отдыхают. Ничего не делают. Отдыхают, понимаешь, понимаешь?
– Просто ходят в театры? – переспросила она, сама не зная почему.
– Да куда угодно. Читают книги, целыми днями смотрят телевизор, гуляют с собаками, заводят бесчисленных друзей, наведываются в гости. Даже не диссидентствуют вечерами на кухне, отнюдь. Бродский и Солженицын им до лампочки, война в Афганистане без разницы, корейский лайнер мимо дома. Они живут как в сказке. Как в мечте. Они не хотят будить эту мечту.
– И сейчас?
– Да, и сейчас. Теперь уже, кажется, перед самым началом реформ. Может быть, в них что-то изменилось. Может быть. Но едва ли стоит так полагать. В любом случае они своего шанса не упустят. Они отдохнули – это главное. А второй раз входить в ту же воду не так страшно.
– Когда ее знаешь, – подсказала она.
– Именно. И в этом у них
