себе ту лучшую медицину, какая была сто лет назад, проникнуть в мысли и чувствования одного из лучших врачей своего времени, отмеченного не только высоким профессионализмом, но и чутким пониманием психологии пациента и его окружающих, еще раз вдуматься в сложное, не обозначаемое с размаху отношение Толстого к неизменно его привлекавшему, тревожившему, звавшему к раздумьям роду человеческой деятельности.
Операция (в сокращении)
По приезде в Ясную Поляну в четверг 3 1 августа 1906 г. я застал графиню Софью Андреевну в сильных болях. Она кричала и рвала все на себе. Сильные агонизирующие боли не уступали ни припаркам, ни кодеину, ни атропину. Больная день и ночь кричала от болей…
Из некоторых слов, перекинутых со Львом Николаевичем, я убедился, что он смотрит на дело безнадежно, считая, что смерть больной неизбежна.
Я прошел в комнату к больной, чтобы исследовать ее. Но увидал, что это невозможно вследствие страшных агонизирующих болей. Я потребовал морфий, вспрыснул 1/4 грана и положил лед на опухоль живота. Больная несколько успокоилась…
Окружающим и Льву Николаевичу я высказал, что хотя и не имею полной диагностики, но считаю более вероятным, что здесь имеется нагнаивающаяся и распадающаяся опухоль. И я пояснил Льву Николаевичу, как происходит этот процесс.
Он сказал:
– Вот как! Это интересно! В самом деле это должно быть так… Я вернулся в комнату с доктором С.М.Полиловым <ассистент Снегирева>, и мы начали рассуждать о предстоящей операции, принимая во внимание все обстоятельства: недостаточную дезинфекцию помещения; малый свет в операционной; быстро наступающие грозные моменты в течении болезни – воспаление брюшины, возможность перфорации (прободания); истасканность нервной системы больной; года ее; кроме того, общественное положение больной, ее громкую известность; интерес не только в России, но и за границей к судьбе больной; влияние исхода на жизнь и деятельность Льва Николаевича; огромная ответственность, взятая мною на себя, и т. д.
Но в пятницу положение больной стало хуже; боли не утихали, температура поднялась, и стали появляться грозные симптомы перитонита. Мы уныло проводили время, находясь в подавленном состоянии.
В 7 часов вечера приехали из Москвы ассистенты гг. Гайчман и Улитин, с инструментами и перевязочным материалом. С их приездом мы несколько ободрились, почувствовав почву под ногами. Грозные, пугавшие нас явления перфорации, могущие наступить ежеминутно, не застали бы нас теперь врасплох…
Ассистенты бодро принялись за приготовления к операции; закипели самовары, забурлили инструменты. И вся операционная наполнилась бодрящей деятельностью…
Состояние больной за ночь не улучшилось, а ухудшилось. Осмотрев больную вместе с врачами, я высказался:
– Время операции наступило. Операция неизбежна…
Врачи согласились со мною…
Я отправился к Льву Николаевичу и высказал ему необходимость безотлагательной операции.
Он ответил:
– Я смотрю пессимистически на здоровье жены; она страдает серьезной болезнью. Приблизилась великая и торжественная минута смерти, которая на меня действует умилительно. И надо подчиниться воле Божьей… Я против вмешательства, которое, по моему мнению, нарушает величие и торжественность великого акта смерти… Все мы должны умереть не сегодня, завтра, через пять лет. Я понимаю вас, что вы иначе действовать не можете. И я устраняюсь: я ни за, ни против… Вот соберутся дети, приедет старший сын, Сергей Львович. И они решат, как поступать… Но, кроме того, надо, конечно, спросить Софью Андреевну. И если она ничего не будет иметь против, тогда вы можете делать ваше дело.
Я сказал:
– Может быть, и не надо делать операции. Но тогда найдите средства, как утишить боль и страдания. Я не знаю другого средства, кроме операции.
– Страдания необходимы: они помогают подготовиться к великому акту смерти.
– Оставимте академические споры! Я пришел вас не убеждать, а высказать мнение, сложившееся у меня сегодня в решительное заключение. Я пойду к больной и спрошу ее, согласна ли она. Прошу и вас сделать то же.
Л.Н. отправился и сказал, что больная согласна на операцию. Явились дети Толстых и заявили, что и они считают операцию необходимой. Лев Николаевич сказал и им то же, что и мне.
Больная пожелала проститься, предварительно вымывшись и переодевшись, с детьми и окружающими, т. е. с прислугой, которая поочередно входила и, плача, прощалась…
Без 20 минут в 12 часов дня, тут же, в спальне графини, приступлено было к наркозу. В 8 минут 1-го больная была перенесена в операционную. В 17 минут 1-го больная еще не уснула. И только в 32 минуты 1-го был произведен брюшной разрез. По вскрытии брюшины встретился утолщенный сальник, и, раздвинув кишки, можно было увидеть опухоль. Имея в виду, что опухоль тонкостенная и наполненная кровянистой жидкостью, я, чтобы избежать лопания ее внутри, увеличил брюшной разрез. После этого опухоль была легко извлечена. В 12 часов 58 минут операция была окончена, и больная перенесена в постель. Таким образом операция с момента разреза до окончания продолжалась около 26 минут. Наркоз прошел благополучно: ни цианоза, ни падения пульса не замечалось. Были попытки к рвоте. Крови не потеряно ни капли.
Когда брюшная рана была зашита, я послал семье Толстых сказать, что операция кончена. Все вещи из операционной стали быстро удаляться, и комната очищаться. Я был весь в испарине и попросил дать мне что-нибудь накинуть на себя. Мария Львовна принесла мне отцовский халат, в котором я и вошел в спальню графини, чтобы показать семье Толстых удаленную опухоль.
Уходя из комнаты, я встретил Льва Николаевича. Он был бледен и сумрачен, хотя казался спокойным, как бы равнодушным. И, взглянув на кисту, ровным, спокойным голосом спросил меня:
– Кончено? Вот это вы удалили?..
Больную было воспрещено посещать всем, кроме Льва Николаевича. Он видел все это и сказал:
– Не напрасно ли произведена операция?
На это я ответил:
– Положение тяжелое, но, наверно, лучшее, чем было до операции…
Через четыре дня после операции, когда больная была вне опасности, я покинул дом Толстых… Утром я пришел проститься с Л.Н. в его кабинет. Он находился там один, в своем обычном утреннем костюме, и что-то читал. Он был сумрачен и принял меня очень сухо… Он был мало разговорчив, сидел все время нахмурившись и, когда я стал с ним прощаться, даже не привстал, а, полуповернувшись, протянул мне руку, едва пробормотав какую-то любезность. Вся эта беседа и обращение его произвели на меня грустное впечатление, Казалось, он был чем-то недоволен, но ни в своих поступках и поведении или моих ассистентов, ни в состоянии больной
