Читаем без скачивания Волчья хватка. Волчья хватка – 2 (сборник) - Сергей Алексеев

И не зря говорят, все новое – хорошо забытое старое: сразу же вспомнили, что были когда-то в Сергиевом воинстве иноки, способные останавливать грозу, отклонять молнии или, наоборот, насылать их на супостата. И все поголовно, кто овладел Правилом, обладали способностью не просто выбрасывать рассеянные мощные заряды в стратосферу, отчего иногда и над южными районами светилось полярное сияние, но сворачивать, скручивать его в небольшой и сверхнасыщенный энергией шар, обыкновенно называемый в миру шаровой молнией. Мало того, каждый аракс мог управлять шаром, как хотел, ибо его на первый взгляд стихийный, подчиненный ветру и сквознякам полет подчинялся строжайшей воле того, кто произвел его на свет.

Этот летающий сгусток энергии мог преодолевать огромные расстояния, подпитываясь на ходу единственной пищей – золотом, к которому имел притяжение, как к сверхпроводимому и аппетитному энергетическому продукту. Потому часто шаровая молния, брошенная на произвол судьбы, появлялась возле золотых рудников, в хоромах богатых людей, а если прижмет, то и в бедных домах, чтобы слизнуть с пальца венчальное колечко или нательный крестик.

Однако ближе к середине двадцатого века мир вокруг уже был суконно-материалистическим, дабы поверить в такое волшебство, и некоторые засадники, втайне пользуясь открытием, устраивали настоящие диверсии. Дед Ерофей, когда выпиливали вотчинную дубраву, спалил несколько трансформаторов и электромоторов на пилорамах, взорвал котел паровоза, увозившего состав с пиломатериалом из священных дубов, и еще бы воевал и мстил за свое вотчинное Урочище, если бы не увидел, что от такой мести страдают не враги, а рамщики, электрики и машинисты, отправляемые в лагеря…

Ражный владел полным наследством аракса, но, естественно, никогда сам ничего подобного не творил и даже не понимал, как овладеть таким оружием, пока вскоре после Пира в третий раз не поднялся на прави́ло. Тогда начал отрабатывать лишь спуск и подъем с сиюминутным вхождением в состояние Правила – и получался холостой выброс энергии, а в результате сначала пережег все лампочки на базе и наконец новый телевизор в егерском домике. Только после этого он распорядился, под предлогом экономии топлива, включать электростанцию всего на несколько часов в сутки, и то когда на базе есть гости.

Во время войны Засадный Полк, передвигаясь по нейтральным полосам фронтов, сбивал самолеты и жег танковые колонны немцев, приводя их в ужас. Однако сразу же после Сбора Ослаб наложил вето на использование этого оружия, ибо отлично понимал, к чему могут привести в век электроники и автоматических систем управления подобные опыты. Еще отец говорил, будто в Сиром Урочище есть калик верижный, унимающий свою плоть цепями за то, что, будучи побежденным на ристалище Муромского Урочища, в пылу необузданной страсти произвел выброс мощного заряда неиспользованной энергии Правила и на несколько дней вывел из строя близстоящую локаторную установку дальнего обнаружения самолетов противника ПВО Москвы.

Отец был много лет боярым мужем, много чего знал, но мало говорил…

Но вето Ослаба в данном случае не распространялось на Ражного, ибо он намеревался применить оружие против врагов Засадного Полка и с целью сохранения тайны его существования.

Так он полагал, еще не совсем точно осмысливая ситуацию.

Сделав передышку после «мертвой петли», он ввел себя в Правило и умышленно сделал долгий по времени и несильный пустой выхлоп.

Все четыре видеокамеры сгорели одновременно, и на повети запахло дымом жженой пластмассы…

14

У Поклонного дуба в Вятскополянском Урочище за сотни лет оголились корни, выступили на поверхность, будто земля, как весенняя вода, спала в одночасье и открыла сокровенные питающие жилы. Они давно обросли толстой корой, желваками и наплывами на месте старых ран и, раскинувшись на десятки метров, будто якоря, удерживали дерево, напоминающее корабль. Сюда так часто приходили люди – всякие люди, не только воины Засадного Полка – и так много топтались, что умяли, спрессовали землю на добрых три четверти, и дуб жил в постоянном сопротивлении, так что у ствола корни вздыбились и застыли в напряжении, как пружины. А тот, на котором сидел Пересвет, напоминал кресло с гнутой спинкой, только сидеть на нем приходилось верхом, как на коне.

Боярый муж ни разу не пошевелился, не изменил положения, пока слушал Ражного, однако чудилось, этот змеистый, в обхват, корень чуть расслабился – или, напротив, огруз и медленно, незаметно уходит под землю.

Или ростом убавлялся боярин?

По чину его, по заслугам и победам на ристалищах, по достоинству и потому, что после смерти родителя волей его был передан в поручительство этому мужу, а важнее всего – по уставу Сергиева воинства Ражный обязан был повиноваться Пересвету, как своему отцу. И силился это делать, рассказывая ему все, что произошло в вотчине, однако получался казенный доклад – будто перед командиром бригады спецназа отчитывался после операции. Это от боярина не ускальзывало, замечал, вскидывал брови и, видно было, сказать что-то хотел, может, выговор сделать или расположить к себе теплыми словами – всякий раз будто вспоминал, кого слушает, и вновь опускал глаза. Единожды возникшее ревностное, обидчивое и ностальгическое чувство, несмотря на годы, жило в душе, и ничем его было не затушевать, не вытравить.

Ражный отлично понимал, что Воропай поступил как всякий сильный и страстный поединщик, и не его это вина, что он одолел на ристалище отца, в сече изуродовал руку, лишил его полноценной жизни аракса, отнял кафтан с шапкой, хоромы и Валдайское Урочище – единственное не наследственное, а передающееся боярому мужу сразу же после победы над бывшим его владельцем. Так была устроена жизнь Засадного Полка, да и воинская жизнь вообще: самый сильный, дерзкий и даже беспощадный занимал воеводское место. Потому-то его называли боярый муж.

Лишь единственный раз за всю историю это правило было нарушено, когда боярин Пересвет пал в поединке и князь Дмитрий своей волей назначил вести Засадный Полк воеводу Боброка, поскольку Ослаб мог водить его только на духовное поле брани.

Но так или иначе, Ражный не сломил, не погасил своего внутреннего противления, а свернул, собрал его в тугой, светящийся малиновый шар и спрятал в сердце.

И сделал это вскоре после того, как привез с Валдая отцовский камень…

На следующий же год, получив отпуск, он не поехал на родину, а взял проездные документы до Твери, тогда еще без ясно осмысленной и определенной цели, ведомый одним ностальгическим чувством. Будучи несовершеннолетним, он не имел права являться не только в Валдайское Урочище без дозволения боярина, а и в любое другое, за исключением своего, вотчинного. И даже с каликами не имел связи, чтобы попросить разрешения или хотя бы предупредить хозяина Урочища. Короче, поехал как оглашенный – непосвященный человек, возжелавший подсмотреть, что это за место такое, где сходятся в поединке какие-то люди и бьются иногда по несколько суток.

И только когда подходил по знакомой с юности дороге к дубраве на вершине высокой горы, вдруг явственно осознал, что чувства, влекущие сюда с такой неистовой силой, вкупе есть не что иное, как месть. Правда, он тут же обезопасил себя тем, что имеет право появиться здесь, на земле, где прожил одиннадцать беззаботных и счастливых лет и где, наконец, до сей поры находится его суженая – правнучка одного из иноков, доживающего на Валдае свой век.

И имя ей было – Оксана…

Он видел свою обрученную в последний раз, когда ей исполнилось всего два года – чуть ли не в пеленках была, когда Ражный-старший, проиграв поединок и подлечив на Валдае руку, уезжал со своим семейством в наследственную вотчину, тогда стоящую без должного присмотра и надзора. Однако Вячеслав покинул эти места годом раньше, призванный на срочную военную службу, не видел и не прочувствовал ни поражение отца, ни его сборы, ни печальные проводы, и лишь однажды родитель, вспоминая то время, обронил ненароком, что невесту Вячеслава принесли прощаться на руках, и маленькая Оксана отчего-то заплакала, когда Ражный-старший взял ее и поцеловал в лоб. А потом долго махала вслед уезжающей машине…

Жениться тогда еще было рано, и Ражный отнес это к мягкому, неназойливому напоминанию отца, чтобы особенно не увлекался девушками со стороны и не забывал о невесте, которая между тем растет и ждет его совершеннолетия. Он же не обратил на это особого внимания, поскольку в тот период был и в самом деле влюблен в русскую учительницу Марину, работающую в глухом селении Горного Бадахшана. Виделись они редко – бригада спецназа почти постоянно находилась в состоянии боеготовности, через границу уже в то время тащили оружие, контрабанду и наркотики, а назад – тоже оружие, но самое современное, вплоть до ракетных комплексов, золото неизвестного происхождения, секретные разработки ВПК и рабов – в основном русскоязычных жителей Востока. А чем реже, тем встречи были теплее и яростнее, так что об Оксане он в то время забыл вообще.