— Воображаю себе лицо монаха, когда он проснулся в такой странной обстановке! — сказал эшевен, улыбаясь.
— Он проснулся помешанным. Нам рассказали, что его товарищи перенесли его в монастырь и что долго не отчаивались возвратить ему здоровье и разум. Мы отправились во Францию, где Северини — это фамилия, принятая кардиналом — устроился в Париже под видом знатока и любителя художественных вещей и так сумел заставить оценить свое искусство распознавать их, что очень скоро приобрел большую милость короля Французского. Но наша радость была непродолжительна: Рамиро Маркуэц, оставленный мной в Риме с поручением сообщать нам все, что будет происходить, дал мне знать о выздоровлении иезуита…
— Дьявол сорвался с цепи! — пробормотал Каролюс.
— Так как мы постоянно были настороже, то и заметили вскоре после этого, что незнакомые лица бродят вокруг нашего дома и что за нами тщательно следят.
— Один подкупленный мною служащий в трибунале веры дал мне знать, что инквизиция собралась арестовать нас. Мы недолго раздумывали и уехали в тот же вечер, на другой день мы были уже на границе Швейцарии.
— Неужели и там вы не были в безопасности?
— Разве вы, жертва иезуитов, так мало их знаете?
— Мы их находили повсюду: как в совете короля Французского, так и в консистории Кальвина; как между начальниками лиги, так и между знаменитыми протестантами. Преследователи окружали нас со всех сторон. В Америке испанские колоны напали на нас по приказанию архиепископа, в Англии нас преследовали протестанты, наущенные их священниками; даже и в Японии, где мы в последнее время искали убежища, могущество этих людей возбудило против нас предрассудки языческого населения, и нас спасло только бегство… И теперь, приехав сюда просить у вас убежища, мы чувствуем некоторый упрек совести, Карл; кто знает, не будем ли мы причиной, что ненависть иезуитов распространится и на ваш дом, который до сих пор они щадили?
Дрожь пробежала по телу эшевена: его действительно мучило подобное предположение. Но, как человек смелый, он постарался улыбнуться и сказал:
— Здесь совсем другое дело: я эшевен, войска в моем распоряжении и я могу рассчитывать на всех окружающих. К тому же я буду настороже и уверяю вас, что тот дьявол, которому удастся поймать меня врасплох, будет очень хитер.
Разговаривая таким образом, они дошли до дома эшевена, где их встретила госпожа Федерика, красивая и важная матрона, очень полная и с не особенно умной физиономией, но зато добрая и ласковая.
Она подошла к путешественникам и приняла их так радушно, что до глубины души тронула изгнанников.
Двое прекрасных ребят с белокурыми волосами и голубыми глазами стояли по обе стороны от матери и украшали ее гораздо больше, нежели самые драгоценные украшения.
— Вы обладаете настоящим сокровищем, мессир Каролюс, — сказала герцогиня, лаская с искренней нежностью обоих малюток.
— И я сумею сберечь его, если понадобится, — сказал сквозь зубы эшевен, отвечая улыбкой на комплимент римской аристократки.
День клонился к вечеру. Оборванный, запыленный, худой нищий, с глубоко запавшими глазами, подошел к дому, в котором Каролюс ван Бурен так радушно принял лиц, преследуемых орденом иезуитов.
Нищий этот очень стар; ясно видно, что он уже пережил восьмидесятилетний возраст. И, тем не менее, тяжесть лет кажется почти пустяком в сравнении с теми изменениями, какие произвели в нем болезни и превратности судьбы.
После недолгой ходьбы несчастный старик начинает задыхаться, колени его подгибаются, и им овладевает ужасно мучительное чувство, чувство физического бессилия тогда, как душа еще сильна и борется с ним. Но усилие духа вскоре преодолевало в нем слабость тела, и старик продолжал идти дальше, не отклоняясь от своего пути.
Мы уже раньше указали на цель, к которой он стремился; то был дом Каролюса ван Бурена. Если бы эшевен доброго города Амстердама мог видеть глаза этого таинственного существа, пламенный и полный угрозы взгляд их, и если бы с прозорливостью, в высшей степени возбужденной страхом, он мог прочесть в уме старого нищего, то ужас его еще больше бы усилился и оправдался.
Наконец старик подошел к двери дома Каролюса и нашел там мать семейства, показывающую гостье свой дом. При звуке глухого голоса нищего обе женщины вздрогнули, и герцогиня оглядела проницательным взглядом человека, просившего ради Христа куска хлеба; не то чтобы его голос или вид напомнили ей что-либо, но какой-то непобедимый инстинкт предупреждал ее, что надо было всего остерегаться.
Но вид несчастного, дряхлого старика успокоил ее: как заподозрить врага в этом бедном, умирающем теле, которое, может статься, снова станет прахом… раньше, нежели наступит завтрашний день.
Какая-то монета переходит из руки госпожи ван Бурен в руку нищего, который благодарит дрожащим голосом и удаляется, пошатываясь из стороны в сторону. Но когда женщины не обращают уже больше на него внимания, продолжая разговаривать между собой, старик оборачивается и бросает на герцогиню взгляд, которого было бы достаточно и для неопытных глаз, чтобы узнать его. Поэтому-то Каролюс ван Бурен, стоявший настороже, сходит со своей обсерватории, находящейся в столовой, задумчиво шепча про себя:
«Это он… это отец Еузебио. Решительно необходимо покончить с ним; этот человек не удовлетворится, пока не уложит всех нас в землю или сам… туда не отправится».
Наступила ночь.
Нищий не ушел в Амстердам, чтобы отыскать ночлег, как то можно было предположить, он не воспользовался полученной им монетой, чтобы подкрепить свое старое тело какой-нибудь пищей или отдыхом. Он все еще продолжал бродить вокруг дома эшевена и ходить вокруг него со скоростью, составляющей странный контраст с недавно еще столь немощным и дряхлым его видом. Наконец он нашел место, кажущееся ему подходящим; это угол, образуемый выступом стены и находившийся против ярко освещенного окна. Приютившись в этом углу, нищий может явственно слышать все, что происходит в столовой ван Бурена.
В столовой собрались кардинал, герцогиня, жена ван Бурена и двое слуг. Что же касается до эшевена, то он ушел на второй этаж под предлогом очень спешного дела.
Иезуит внимательно прислушивается к словам, которыми обмениваются изгнанники, и время от времени его мертвенно-бледное лицо освещается мрачной улыбкой. Он уже распростер свои когти над добычей и уже наслаждается, как дикий зверь, упивающийся кровью и живым мясом…
И занятый своей радостью старик не замечает того, что происходит над ним, он не слышит небольшого шума, производимого тяжелой ставней, терпеливо и аккуратно снимаемой кем-то с петель…
