Читаем без скачивания Колумбийская балалайка - А. Логачев

— Дай сюда. — Алексей бесцеремонно забрал у переводчицы рацию, сказал всем: — Цыц. — После чего по-русски обратился к предводителю Медельинского Картеля: — Алло, Эскобара? Пошел ты в жопу, Эскобара, не до тебя сейчас.

С треском убрал антенну, рацию спрятал и повернулся к Мише:

— А тебе-то чем фонд не нравится? Уважаемым человеком станешь, бананы свои бросишь, спать будешь спокойно. С учеными станешь чаи гонять, с писателями, с президентами встречаться, по телеку выступать… Ладно, девочки и мальчики. Финансовую проблему мы решить еще успеем. Всё, забыли о Че Геваре. Нам надо к штурму готовиться. Судя по всему, дыма, под прикрытием которого мы могли бы вновь улизнуть, не ожидается. Начнем стрелять, только когда они ворвутся в ратушу, чтобы убитые оставались здесь вместе со своим оружием. Если Любкины спасатели не прибудут, то, боюсь, последнему из нас придется просто сжечь бумаги Че, чтобы не достались всякой мрази. Вот вам и весь расклад на ближайшее будущее. А если выпутаемся, тогда на радостях можно и фонд учредить, вроде как Богу свечку ставят за счастливое избавление.

— Сначала выпутаться надо… — вздохнул старик. — Любаша, а как твои узнают, что мы в ратуше засели?

— Предусмотрено, — успокоил его Леха. И повернулся к остальным: — Татьяна, там, в зале, стол большой со скатертью, помнишь? Скатерку эту принеси, пожалуйста. Вова, видел в кабинете мэра чернильный прибор? Тащи сюда. Надеюсь, родина не обидится…

Из письма Геринельдо Моралеса, пекаря из города Текесси, своему приятелю Эустакио Розовому Листу, старосте приморской деревни:

«…Не читай дальше, мой друг Эустакио, если хочешь уберечь свое индейское сердце от ядовитых стрел отчаянья. Начинаются страницы, полные горя и слез.

Над ратушей, над нашей ратушей, над самым высоким зданием в городе взвился чужой флаг. Презренный европейский флаг. Более того, перевернутый французский флаг.

Они хотели показать нам, что наш город захвачен ими, распроклятыми чужеземцами. Мало им того, что они презирают нас, называя латиносами, мало им того, что они считают, будто житель Южной Америки ни что другое не способен, кроме как бренчать на гитаре, подкручивать усы, пить текилу и палить из револьвера, мало им… они решили ввергнуть нас в самую глубокую пропасть унижения. Ущемить нашу гордость. Они вздумали напомнить нам, что если бы не Европа с ее Колумбом, с ее кровожадными и алчными конкистадорами, с ее сладкоречивыми миссионерами, то вы, индейцы, никогда не узнали бы слово „цивилизация“, так бы и ели фритангу из забитого дубинами оленя, так бы и считали, что Земля плоская, словно чуррос.

И чтобы усугубить унижение, они вывесили свой флаг, изготовленный из наших подручных средств. Они взяли белую материю, нанесли на нее неровные полосы: синюю, на которую пошли, конечно же, синие чернила нашего доброго мэра, красную, на которую пошли красные чернила, а может быть, красное вино, третья же полоса осталась белой. И это полотнище издевательски затрепыхлось над пылающим Текесси.

Не читай, отложи письмо, друг мой Эустакио! Потому что сейчас я расскажу тебе о бое, подобного которому город наш не видел со времен крестьянских войн за землю. Потому что тебя потрясет звериная жестокость и змеиное коварство захватчиков, потому что добро в этом рассказе окажется придавленным тяжелой пятой зла, добро будет растерто копытом дьявола.

Конечно, наши братья не смогли стерпеть наглой выходки иноземцев. Они встали на защиту города, на защиту нашей чести. Я говорю тебе о тех самых братьях, что предупреждали нас о беспощадной шайке европейцев, пробирающейся в город, а мы лишь смеялись и расходились по своим делам.

Ты часто говорил, что воины, состоящие на службе у наших некоронованных королей, одержимы одной лишь наживой и нет им дела до забот простых людей. Пусть так. Но в трудные для страны дни они забывают о корысти и направляют свое оружие на врагов нации.

Эти братья, эти воины в тот черный для Текесси день делали все, что было в их силах, дабы прекратить бесчинства, чинимые шайкой, одержимой идеей насилия. Наши воины шли по следам европейских бандитов, а когда удавалось их настичь, храбро вступали с ними в бой. Но вооруженная до зубов, натасканная в европейских тренировочных лагерях шайка избегала честного боя, поспешно скрывалась, поджигая за собой дома простых текессцев. Они убили нашего храброго команданте Педро, плачь, друг Эустакио! И эти нелюди упрямо пробирались к своей цели. Если бы мы могли знать в тот момент, что цель их — захватить нашу ратушу, то, конечно, не дали бы им даже выйти на площадь Сан-Луис-Потоси. Но мы не знали, и они застали нас врасплох. Они захватили ратушу, взяв в заложники нашего доброго, безобидного мэра, устроили в ратуше погром. И вывесили свой издевательский флаг.

И тогда человек по имени Диего, как Симон Боливар, повел воинов за собой.

Сначала выстрелом из гранатомета была подбита пожарная машина, которую бандиты поставили перед дверью ратуши. Потом метким выстрелом из гранатомета, заставившим меня восхищенно рукоплескать, была вынесена дверь ратуши. Затем, под прикрытием грузовика, наши воины двинулись на штурм.

И вдруг сверху, из ратушной башни, ударили автоматы. Очереди полосовали грузовик, как черные ливни полосуют землю наших отцов в Большой Дождь. Пули изрешетили бензобак, и грузовик взорвался, взорвался с такой силой, будто был гружен динамитом. Огонь, которого и так хватало в городе, запылал теперь и посередине главной и единственной нашей площади. Жар пылающего грузовика вынудил воинов выходить из-под его прикрытия, а сверху их безжалостно расстреливали одурманенные наркотиками, опьяненные безнаказанностью европейцы. Это была страшная картина, мой друг Эустакио. Сейчас, когда я пишу эти строки, она снова встает перед моими глазами, сердце мое обливается кровью и переполняется ненавистью.

Но человек по имени Диего, командовавший нашими воинами, не собирался вывешивать белый флаг. Он повел своих людей во вторую атаку. Под прикрытием сразу двух грузовиков. Шквал огня обрушился сверху на наступающих. Им удалось подбить еще одну машину, но вторая невредимой подошла почти вплотную к дверям ратуши. И наши воины ворвались внутрь.

Как я радовался в тот миг, на радостях я чуть не принялся отплясывать кумбиамбу! И как бы я хотел не знать того, что произойдет дальше!..

Тебе еще не поздно, мой друг Эустакио, отложить это письмо. Потому что когда ты узнаешь правду до самого конца, уже невозможно будет забыть этот кошмар.

Так вот… Когда атакующие ворвались в ратушу и отвлекли на себя засевшую там шайку, на помощь бросились другие наши воины, и среди них человек по имени Диего Марсиа. Я в волнении расхаживал от угла одного дома до угла другого. Со стороны ратуши доносились выстрелы и разрывы. Я понимал, что сейчас наши воины штурмуют этаж за этажом, скоро в дверях покажутся усталые бойцы команданте Диего и вытолкнут перед собой связанных бандитов.

И вдруг… Я не сразу осознал, что происходит. Сначала я лишь понял, что взрыв сотряс башню ратуши. Оторвался и полетел вниз, к камням площади, циферблат наших бедных часов. А потом…

Наш колокол, мой друг Эустакио, наша гордость, на покупку которого складывались всем городом наши предки, и даже самые неимущие жертвовали последние сентаво на благое дело… Наш полуторатонный колокол, отлитый мастером из Согамосо… О Господи, Эустакио! Бандиты заложили гранаты на крепежной балке и подорвали их. Балку разнесло в щепы, и колокол, пролетев восемь метров, отделявших его от пола башни, пробил старые перекрытия этого пола. Он пробил, он снес все перекрытия ратуши вплоть до первого этажа и разбился на тысячу кусков. Никто из воинов не выбрался из этого ада. Они все погибли… И при ударе, перед тем как расколоться на части, колокол издал громоподобный гулкий звук, который прокатился по всему городу и заставил умолкнуть все крики и шумы… То был словно глас Божий, то был поминальный звон по храбрым воинам, почившим в этой неравной битве. И сердце мое ударило в унисон с этим звоном, Эустакио…

Разбойники обманули нас! Бандиты коварно заманили бойцов Диего в ратушу, изобразив видимость сопротивления, дали им пройти несколько этажей и сбросили им на головы полторы тонны поющей меди. С цинизмом лишенных сердца людей иноземцы своими холодными умами правильно рассчитали, что балки перекрытий, которые не меняли с самого возведения ратуши в благой памяти 1876 году, подточены временем, жучками и климатом. И они еще смеют считать варварами нас!

Я думаю, правильно будет отлить из осколков разбившегося колокола памятник команданте Диего и его людям. Когда утихнет горе, когда город сможет оправиться от потрясения, когда рассеются черные тучи, я пойду к мэру и скажу ему об этом.

Наш добрый мэр остался в живых. Разбойники положили его вместе с собой на балконе ратуши, как ты помнишь, идущем по всему периметру на уровне последнего, третьего, этажа. Бандиты и не думали погибать вместе с теми, кого убивали. Ты думаешь, они оставили мэра в живых из благородства? О, как ты ошибаешься, Эустакио, друг! Он потребовался им, чтобы нанести еще одну рану убитому городу. Отпуская нашего доброго мэра, они дали ему тысячу американских долларов — каких-то мокрых, грязных, измятых стодолларовых бумажек! — якобы на покрытие убытков, причиненных Текесси. Мало им показалось уже причиненных издевательств, им хотелось еще и еще, они вошли во вкус.