меня осыпали бранью. Я…
– Чем же ты им не угодила?
– Не знаю. Я…
– Саида, тебе нужно поскорей выйти замуж! Ходишь повсюду с Афелуатом, а местные обычаи такого не позволяют…
– Луат тут ни при чем, – быстро сказала Саида, подняв голову.
– Да? – озадаченно спросила я.
– Это Хаджиб и его бандиты не дают мне прохода. Что же мне остается? Кому рассказать о своем горе?
Из глаз ее покатились слезы, и она убежала, стремительно, как стрела.
Я медленно пошла по коридору, минуя комнаты, в которых жили монахини, и увидела группу детишек, которые послушно пили молоко. Среди них был один сахравийский малыш, на верхней его губе смешными белыми усами пузырилось молоко. Я взяла его на руки и вынесла на солнышко поиграть.
– Эй, куда это вы его несете?
Ко мне подбежала встревоженная молодая монахиня.
– Это же я! – улыбнулась я и поздоровалась с ней.
– Ох, как ты меня напугала!
– Какой красавчик этот малыш! Такой здоровенький!
Я заглянула в его черные глазищи и провела рукой по кудрявым волосикам.
– Ну, иди ко мне! – Монахиня приняла его в свои объятия.
– Сколько ему?
– Четыре года, – ответила она, целуя его.
– А Саида попала к вам уже взрослой?
– Она была уже большая, лет шестнадцати-семнадцати.
Я улыбнулась, попрощалась с монахиней и поцеловала маленького карапуза. Он смутился и опустил голову. Что-то до боли знакомое мелькнуло в его личике. Кого же он напомнил мне, этот малыш?
По дороге мне то и дело встречались военные, направлявшиеся в сторону поселка. Правительственные здания были обнесены плотными рядами колючей проволоки. В крошечном помещении авиакомпании собралась целая толпа терпеливо ожидавших своей очереди людей. Откуда ни возьмись вынырнули незнакомые журналисты; они сновали туда-сюда, словно какие-то праздные зеваки. В поселке, когда-то таком спокойном, царило тревожное оживление. Чувствовалось, что надвигается зловещая буря.
Я поспешила домой. На ступеньках у входа сидела Гука.
– Сань-мао, Гэйбль спрашивает, будешь ли ты сегодня купать Халифу.
Халифа – самый младший братишка Гуки. Он страдал от кожной болезни и каждые несколько дней его приносили ко мне, чтобы я помыла его медицинским мылом.
– Ах да, – рассеянно ответила я ей, открывая дверь. – Конечно, несите его.
Во время купания большеглазый Халифа не слушался и вертелся.
– А ну-ка встань! Хватит баламутить воду!
Я села на пол, чтобы помыть ему ноги. Он схватил мокрую щетку и стал колошматить ею по моему склоненному затылку.
– Сначала Хосе укокошим, а потом – тебя! Сначала Хосе укокошим… – распевал он в такт ударам, словно это была детская песенка. Ошибки быть не могло. Меня как громом оглушило. Сделав над собой усилие, я взяла себя в руки, домыла Халифу, завернула его в большое полотенце и понесла в спальню. Я прошла эти несколько шагов, словно проваливаясь неверными ногами в мягкую вату. Не помню, как я вообще добралась до спальни. В состоянии полной прострации я осторожно вытерла Халифу.
– Халифа, что ты только что сказал? Повтори, пожалуйста, будь умницей.
Халифа схватил книжку, лежавшую возле моей подушки, и с радостной улыбкой произнес:
– Вот придут партизаны, ага? И укокошат Хосе и Сань-мао!
Захихикав, он потянулся к стоявшему рядом с кроватью будильнику, явно не понимая смысла сказанных слов.
Ошеломленная, я завернула Халифу в старую рубашку Хосе и понесла его в дом Хамди. Дверь была открыта. Я передала малыша в руки матери, Гэйбль.
– Спасибо! – улыбнулась Гэйбль, нежно обняв сына. – Халифа, а ну-ка скажи: «Спа-си-бо»!
– Партизаны укокошат Хосе и Сань-мао, – вновь запел мальчик, бойко крутясь в объятиях матери и показывая пальцем на меня.
– Ах ты паршивец!
Добродушное лицо Гэйбль залилось краской. Она перевернула сына, чтобы отшлепать его.
– За что его наказывать? Он же не понимает, что говорит, – со вздохом бессилия сказала я.
– Прости! Прости! – чуть не плакала Гэйбль. Взглянув на меня, она потупила голову.
– Кто бы мы ни были, все мы божьи дети, все мы дети Мауланы! (Маулана по-хассанийски означает «бог».) Зачем же вы отгораживаетесь от нас?
– Мы не отгораживаемся! Ведь и Гука, и малыши, все с вами дружат. Мы же не такие. Прости нас, прости, пожалуйста, – причитала Гэйбль. По щекам ее текли слезы стыда, она промокала глаза рукавом.
– Гэйбль, что ты несешь! Не смеши людей! – прикрикнул на мать старший брат Гуки Башир, неожиданно возникший на пороге. Он бросил на меня косой взгляд, холодно ухмыльнулся и, отодвинув занавеску, вышел вон.
– Не огорчайся, Гэйбль, у молодежи свой взгляд на вещи. Не стоит извиняться.
Я похлопала ее по плечу и поднялась. На душе было паршиво, как в детстве, когда тебя несправедливо обидели и ты не знаешь, как теперь быть. Шатаясь, я, как в тумане, побрела домой.
Совершенно подавленная и с пустой головой, я даже не услышала, как в дом вошли Хосе с Афелуатом.
– Сань-мао, нужна твоя помощь. Не отвезешь меня в воскресенье за город?
– Что? – не расслышала я, занятая своими мыслями.
– Помоги мне, пожалуйста. Мне надо съездить домой, – прямо, без обиняков сказал Афелуат.
– Это невозможно, кругом партизаны.
– Я гарантирую вашу безопасность. Очень тебя прошу.
– У тебя что, своей машины нет?
Я была настолько подавлена, что последние остатки вежливости растеряла. Вступать в разговоры совершенно не хотелось.
– Сань-мао, ведь я – сахрави, – терпеливо уговаривал меня Афелуат, глядя мне в глаза. – Местным сейчас не выдают разрешений на выезд. Что с тобой сегодня? Обычно ты все сразу понимаешь. Может быть, сердишься на что-то?
– Ты же полицейский! К чему тебе меня просить?
– Да, я полицейский. Но и сахрави тоже, – сказал он с горькой усмешкой.
– Зачем ты нас впутываешь? – вдруг вспылила я и, не в силах сдерживаться, перешла на крик. – Все равно нас убьют, а наши сердца скормят собакам.
Из глаз моих брызнули слезы; я дала волю чувствам и, сидя на полу, разрыдалась.
Хосе, переодевавшийся в другой комнате, выбежал, услыхав мои громкие всхлипы. Они с Афелуатом растерянно посмотрели друг на друга.
– Что с ней? – спросил Хосе, нахмурив брови.
– Не знаю, – недоуменно ответил Афелуат. – Я начал говорить, а она вдруг расплакалась.
– Даже если я умом тронулась, тебя это не касается.
Я схватила салфетки, высморкалась, вытерла лицо, перевела дыхание, села на диван и уставилась в пространство.
Вспомнив, как были добры ко мне родители, братья и сестры Афелуата, я устыдилась своей грубости и, не выдержав, спросила:
– Зачем тебе вдруг именно сейчас понадобилось ехать за город? Кругом черт-те что творится.
– В воскресенье вся наша семья в последний раз собирается вместе. Потом, когда беспорядки усилятся, я уже не смогу выезжать в пустыню.
– А что
