— Что она говорит?
— Она отказывается отвечать на вопросы.
— Стреляла действительно она?
— Безусловно.
— Что ты сам предполагаешь?
— Предпочитаю не доискиваться.
— А что муж Адриены?
— Он ко мне вчера вечером приезжал.
— Что родители?
— Отец уже здесь. Я буду с ним сегодня ужинать.
— Он порядочный человек…
Они виделись всего каких-нибудь три-четыре раза, но успели проникнуться взаимной симпатией.
— Держись, сынок, будь мужественным. Пока мы с матерью живы, наш дом — твой дом, ты это знаешь. Ну, мне пора на завод, к станку.
«Заводом» он окрестил свой зубоврачебный кабинет. На прощанье он снова похлопал Алена по плечу и пошел к дверям, полы белого халата путались у него в ногах. Почему он покупает всегда такие длинные халаты?
— Видишь. Не сказал тебе ни слова, но он сам не свой. Пуато все такие — не любят показывать своих чувств. Ты малышом никогда не плакал при мне.
От красного вина его начало мутить, и он движением руки остановил мать, которая уже хотела налить ему вторую рюмку.
— Спасибо. Мне пора ехать.
— Есть кому о тебе заботиться?
— Приходит служанка.
— Впрочем, ты всегда предпочитал есть в ресторанах. Они тебе не испортят желудок, эти рестораны?
— Пока не жалуюсь.
Он встал — голова его пришлась как раз на высоте люстры, — снова наклонился и поцеловал мать в одну щеку, потом в другую.
В дверях он вдруг обернулся, словно вспомнил о чем-то.
— Послушай, мама. Я не могу, конечно, запретить тебе читать газеты. Но все-таки ты не очень-то верь тому, что они там будут писать. Они иной раз такого накрутят… Я в этом деле кое-что смыслю. Ну, ладно. Как-нибудь на днях загляну.
— Будешь держать нас в курсе?
— Разумеется.
Он спустился по истоптанной, выщербленной лестнице. Так, одно дело сделано. Это был его долг. За четверть часа, проведенных им у родителей, на улице поднялся туман, он стелился над мокрой мостовой, окружая расплывчатым ореолом огни фонарей и светящихся вывесок.
Пробежал мальчишка с пачкой газет. Ален не остановил его: желания узнать, что там пишут, не было.
Надо куда-то пойти, где-то убить время. Но где?
Люди вокруг него спешили, обгоняя и толкая друг друга, словно впереди была цель, до которой следовало домчаться в считанные минуты. Он стоял на краю тротуара в холодном тумане и курил сигарету.
Почему? Почему?
Слуга Альбер, одетый, как бармен, в белую куртку, принял у него пальто и провел в гостиную. Бланше, в черном костюме, стоял один посреди комнаты. Должно быть, он ожидал появления тестя, так как при виде Алена в глазах его промелькнуло разочарование.
— Я, кажется, первый?
Ноги его были налиты тяжестью, он чувствовал, что идет, как связанный, — он много выпил после того, как покинул кабинет следователя. Налитые кровью глаза его блестели, и это не укрылось от Бланше.
— Присаживайся.
Гостиная была огромная, с очень высоким потолком, они стояли как среди пустыни. Старомодная, по-видимому, казенная мебель лишь усиливала ощущение бесприютности. Света громадной хрустальной люстры не хватало, чтобы разогнать темноту, и в углах затаились тени.
Они смотрели друг на друга, но рук не протягивали.
— Он будет с минуты на минуту.
К счастью, он и в самом деле не заставил себя ждать. Раздался звонок, послышались шаги Альбера, стук открываемой двери. Наконец слуга ввел в гостиную человека, не уступавшего ростом Бланше, но сухопарого и слегка сутулого, с бледным, тонким лицом.
Костлявыми пальцами он крепко, с какой-то настойчивостью пожал руку Алену. Затем, все так же молча, подошел и протянул руку второму своему зятю, после чего вдруг закашлялся, прикрыв рот носовым платком.
— Не обращайте внимания. Жена лежит больная, с бронхитом. Врач запретил ей ехать. Да так оно, пожалуй, и лучше. А я тоже вот подхватил простуду и никак не отделаюсь.
— Может быть, пройдем ко мне в кабинет?
Кабинет был обставлен мебелью в стиле ампир, но выглядел так же казенно, как и гостиная.
— Что будете пить, месье Фаж?
— Все равно. Немножко портвейна, если у вас найдется.
— А ты?
— Шотландское виски.
Бланше мгновение поколебался, потом пожал плечами.
Андре Фаж был моложав, на тонко очерченном лице ни единой морщинки, только зачесанные назад седые волосы. В нем чувствовался человек уравновешенный и мягкий — словом, типичный интеллигент в общепринятом представлении.
Альбер наполнил бокалы. Фаж посмотрел поочередно на Алена и на Бланше и, как бы подытоживая свои мысли, заметил:
— Вы попали в скверную переделку, а я потерял обеих дочерей. Я даже не знаю, которую мне больше жаль.
Голос его, глухой от сдерживаемого волнения, казалось, проходил сквозь войлок. Он остановил взгляд на Алене.
— Вы говорили с ней?
Ален так редко виделся с тестем, что держался с ним почти как чужой.
— Да, сегодня днем в кабинете у следователя.
— И как она?
— Я был поражен ее спокойствием, самообладанием, тем, как она одета. Вид у нее был такой, словно она пришла с визитом.
— Узнаю Жаклин! Она была такой с самого детства. Еще совсем маленькой, когда у нее случалось какое-нибудь ребячье горе, забьется, бывало, в темный уголок — иной раз даже в стенной шкаф залезала — и сидит там, пока не успокоится и не возьмет себя в руки, а потом выйдет — и как ни в чем не бывало.
Он пригубил портвейн и поставил бокал.
— Вчера и сегодня я старался не заглядывать в газеты. Теперь я не скоро смогу их читать.
— А как вы узнали?
— От нашего полицейского комиссара. Он счел своим долгом самолично прийти ко мне и сделал это очень тактично. Жена у меня больна, как я вам говорил. Я просидел возле нее почти всю ночь, мы разговаривали вполголоса, словно это случилось у нас в доме.
Он осмотрелся по сторонам.
— Где же это произошло? — обратился он к Бланше.
— В спальне, вернее, в маленьком будуаре рядом со спальней.
— А где дети?
— Ужинают с Нана в комнате для игр.
— Они знают?
— Пока что нет. Я им сказал, что с мамой произошел несчастный случай.
Дети! Шестилетний Бобо и трех летняя кроха Нелли.
— Да, это от них не уйдет.
— Тело привезут завтра рано утром. Похороны — в субботу в десять часов.
— Церковные?
Фаж был неверующим, и дочери его воспитывались в духе атеизма.
— Да, я заказал мессу с публичным отпущением грехов.
Ален почувствовал себя лишним. Зачем он тут торчит? И тем не менее он не сделал попытку уйти: слишком сильно было обаяние Фажа. Он всегда испытывал симпатию к тестю, они могли бы стать друзьями. Кстати, ведь, кажется, Фаж защищал диссертацию о трогательной привязанности Бодлера к своей матери!
Ален слушал, не чувствуя желания вступить в разговор. Собеседники были внутренне так между собой несхожи, что вряд ли понимали друг друга. Особенно это относилось к Бланше. Люди с разных планет.
А может, это он не такой, как все? Но ведь он, как и они, женат, у него ребенок, загородная вилла. И работает он с раннего утра до позднего вечера, а случается, и до ночи.
Лампы светили тускло. Или это ему так кажется? Со вчерашнего дня ему всюду темно. Такое чувство, точно ты заперт в сумрачном помещении, а чужие слова доносятся откуда-то издалека.
— Ужин подан, месье.
У Альбера появились на руках белые перчатки. Длинный стол, должно быть, на двенадцать персон, был сервирован серебром и хрусталем. Посередине возвышалась ваза с цветами. Неужели Бланше еще в состоянии думать о цветах? Или сработал автоматический механизм заведенного в доме порядка, а хозяин тут ни при чем?
Они разместились довольно далеко друг от друга. Фаж, сидевший во главе стола, склонился над своей тарелкой супа.
— Вы не знаете, она очень мучилась?
— Врач сказал, что нет.
— Когда она была подростком, я звал ее Спящей Красавицей. Ей не хватало живости, кокетливости, того женственного очарования, которым так щедро наделена Жаклин. Она словно спала наяву и от этого была какая-то вялая.
В памяти Алена невольно возник образ Адриены в разные минуты их знакомства и связи. Он сравнил свои воспоминания с портретом, нарисованным ее отцом.
Она редко играла в детские игры, могла часами сидеть у окна, глядя на облака. «Тебе не скучно, дочурка?» — «Мне? Нет, не скучно». — Нас с женой иногда тревожило, что она такая тихая. Мы боялись, не носит ли ее апатия болезненного характера. Но наш врач, доктор Марнье, успокоил нас на этот счет. «Погодите жаловаться, — сказал он. — Когда она проснется, ей удержу не будет. Ваша девочка живет напряженной, очень интенсивной внутренней жизнью».
Воцарилось молчание. Бланше воспользовался им, чтобы в свою очередь прочистить горло, правда, кашлял он не так долго, как его тесть. Альбер подал рыбное филе.
