Реджинальд вскинул на него глаза, и по их выражению Роно догадался, что тот успел передумать о нем все самое нехорошее. Но из воды вышел, медленно, морщась, когда волны света окатывали его, и, набычившись, остановился возле Роно. Неохотно положил дубинку. Его тоже нужно было понять: он имел полное право заподозрить, что волшебник бросил его в жертву загадочным властителям своей души. Ярость Обители озадачила Роно, и, особо не раздумывая, он привычным жестом опустился на колени и протянул к Камням пустые руки.
— Быстро! — прошипел он. — Сию секунду прекрати думать о плохом! Чтоб никакого зла в мыслях! Никакого зла и никакого страха! Они питаются твоей мыслью. Дай им покой, добро и любовь, и они примут тебя.
— Откуда мне их взять: добро, покой и любовь? — огрызнулся Марч. — Я полон зла и страха!
Роно вскинул на него изумленные глаза. Это была какая-то новая, совершенно неведомая и невероятная в рыцаре ипостась храбрости: добровольно признаться, что испытываешь страх.
— Тогда не думай ни о чем, — предложил он. — Раз это так хорошо у тебя получается.
И смолк, уйдя в «громкие» мысленные мольбы, прося Обитель принять их обоих такими, какие они есть. Это были не слова, а чувства, и, внимая им, беспокойные световые пульсации поутихли. Роно приободрился, ему казалось, что он услышан.
— Пока ты здесь, — сказал он Марчу, вспоминая, что как будто повторяет слова, слышанные когда-то от Билиссо, — никаких нервов, никакого зла! Если ты поведешь себя умно, Обитель даст тебе — тебя.
Реджинальд сел наземь и обхватил руками колени. Крупная дрожь сотрясла его плечи. Он был в легкой рубашке, еще в Бладжерси потерявшей свежесть, и, кажется, только сейчас в полной мере ощутил мороз этой ночи.
— А что она возьмет взамен? — поинтересовался он.
Роно взвился заткнуть ему рот, но Камни остались равнодушны, выдавая свое присутствие лишь слабым, осторожным свечением в темноте. Наверное, мысли Марча, которые одни только и имели значение, были невиннее его слов. Убедившись, что гроза миновала, Роно принялся распаковывать свой тюк. Первым долгом он извлек оттуда подбитый волком плащ и бросил его своему окоченевшему соседу.
— Где-то я его уже видел, — припомнил Марч.
Роно усмехнулся.
— Это тебе подарок с королевского плеча. Не испытываю насчет этой кражи ни малейших угрызений совести: одной тряпкой у Ричарда станет меньше, а тебе эта штука, возможно, сохранит здоровье и жизнь.
Реджинальд слишком устал, чтобы сопротивляться, и покорно завернулся в теплый мех. Тем временем Роно достал из мешка сверток с одеялами.
— Жуткая ночь, — вздохнул он. — Но, во всяком случае, удачная. Я думаю, остаток ее нам надобно употребить на сон.
— Думаешь, после всего этого я засну? — спросил Марч.
— Как миленький! — засмеялся Роно, потому что голос Марча был уже сонным. Похоже, его нервные силы были на исходе. — Только удовлетвори мое любопытство! Я охотно верю, что бегаешь ты чертовски быстро. Но вот как тебе удалось ни о чем не думать? Особенно после того, как я тебя об этом предупредил? Это же практически невозможно: в нужный момент всегда какая-то дрянь лезет в голову…
— Я не знаю твоих волшебных штучек, — отозвался Марч. — Признаться, я думал о тебе.
И уснул, заставив онемевшего от возмущения Роно проглотить эту маленькую месть за унизительные отзывы о своем интеллекте. Юный волшебник еще долго ворочался, в полнейшем смятении сопоставляя себя с «ничем».
6
Угревшийся в тепле королевского плаща, Реджинальд проснулся, когда кругом уже было совсем светло, и Роно, возившийся у небольшого костерка, приветствовал его взмахом руки.
— Доброе утро! — крикнул он, не отходя от огня, потому что завтрак требовал его неусыпного внимания. — Там в мешке есть кусок мыла и бритва. А горячую воду я сейчас тебе устрою.
Марч провел рукой по подбородку.
— Ты весьма предупредителен, — пробормотал он.
— Когда мы воевали за Гроб Господень, — серьезно ответил Роно, — а ты в это время утешал леди Абигайль, сарацины убили оруженосца Ричарда, и мне несколько дней пришлось исполнять его обязанности. Так что я имею в этом деле кое-какие навыки.
Он помолчал, а затем со смехом прибавил:
— Вот только оруженосец из меня вышел плохой. Я, видишь ли, впадаю в транс. Причем в самое неподходящее с точки зрения господина время. Поэтому Ричард побился со мною, да и назначил на эту хлебную должность отпрыска какой-то знатной фамилии. Так вот и не вышел из меня добрый рыцарь.
Ежась от холода, Марч выполз из-под теплого плаща и огляделся. Обитель была затянута молочным туманом, и лишь слабый плеск говорил о том, что поблизости есть вода. Камни никак не давали о себе знать и, признаться, это его успокаивало. Он спустился к озеру и, стиснув зубы от отчаянно-холодной воды, тщательно, с головы до ног вымылся и выполоскал сорочку. Когда он вернулся в лагерь, Роно поглядел на него с глубочайшим уважением, как на равного себе в ненормальности.
— Должен же я был смыть с себя эту тюремную вонь, — хмуро пояснил Реджинальд и немедленно побрился.
Он был угрюм на всем протяжении скромного завтрака, какие-то неотвязные думы терзали его, и Роно не вмешивался, полагая, что духовное состояние Марча — дело только его самого и Обители, способной либо привести того в равновесие, либо вконец это равновесие расшатать. Марч нравился ему, а потому он искренне надеялся на первое.
Обитель не предоставляла возможности к материальному пропитанию. Здесь не было животных, Роно никогда не видел и не слышал в этих краях птиц и подозревал, что в озере не водится рыба. Есть им предстояло лишь то, что они способны были бы принести на себе извне. Да если бы тут и водилась живность, Обитель вряд ли одобрила бы убийство. Таким образом, здесь ничто не отвлекало взгляд, направленный внутрь себя. И Роно это вполне устраивало.
— Долго ли мы здесь пробудем? — сразу поставил на повестку дня вопрос Реджинальд.
— Сколько понадобится, столько и пробудем, — отвечал волшебник с той же долей резкости. — Ну, сам подумай. Некоторое время нас будут искать. За твою голову объявят награду. Тебя же лишили всего, что имело для тебя цену. Ты был графом, властителем обширных земель. Ты был доблестным рыцарем и был вхож в самое высокое общество. Ты был полководцем. Твои приказы исполнялись чертовой уймищей народа. Ты пользовался этими благами и нес на себе эту ответственность. Ты должен сейчас накрепко уяснить, чего ты лишился навсегда и что при тебе осталось. Мир вокруг в одночасье стал враждебным, и если ты сейчас окажешься в нем один, без четкого осознания своего места в нем, ты начнешь метаться и погубишь себя. Сейчас под твоими ногами нет никакой опоры на общественное положение. Если же ты побудешь некоторое время в Обители, то обретешь опору на то, что у тебя уже практически невозможно будет отнять: на собственную личность. И станет в конце концов не важно: граф ты там или не граф, носишь ли ты рыцарский пояс или нет и как низко тебе кланяются. Обитель даст тебе внутреннюю свободу и новое место в жизни взамен старого, с которого тебя вычеркнули. И в слово «честь» ты будешь вкладывать совсем иной смысл. Это будет не та честь, что дается обстоятельствами рождения, и ее не так-то легко лишиться. Ты будешь ценен СОБОЙ, а не фамилией, поясом и эфемерной мирской властью.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
