— совершенно точно не для меня. Смогла бы сказать тебе, что не хочу торопиться.
А может быть, я просто согласилась бы со всем, что мне говорили. Как я всегда и делала.
Не знаю.
Я не остановилась. Тогда мне казалось, что уехать — это очень смело. Это было бы смело, если бы я хотя бы вполовину понимала, как это будет сложно. А было сложно, было ужасно сложно, и очень страшно. Я бы струсила, если бы знала.
Тогда я знала только, что вот так — точно не хочу. Что пусть будет что угодно, но только не это.
Я не хотела тебе ничего плохого, — я даже не думала, что для тебя это будет так важно, — я вообще о тебе не думала тогда, по крайней мере, о тебе-человеке; о кровожадной твари ещё может быть.
Но даже если бы я подумала… наверное, ты посчитаешь, что это глупо, но я решила бы, что ты не расстроишься. Зачем тебе я, если в мире столько других людей? Не повезло, конечно, что мы пара, но уж в этом я точно не виновата; и уж точно лучше совсем одной, чем вот так. И ты так подумаешь тоже: лучше одному, чем с такой странной мной. И обрадуешься.
И поймёшь, что всё вышло хорошо.
Наши дороги разошлись, разошлись навсегда, и это лучший из возможных исходов, понимаешь? Всё остальное не сбылось, и это прекрасно.
Зачем ты приехал, Арден?
Можешь не отвечать.
Ты ведь мне понравился, там, на вечёрке. Ливи сразу сказала, что ты красавчик, а я глазела и думала: какой-то хлыщ; но гулять с тобой оказалось здорово, и огурцы с глазами ты изо льда лепишь, и болтать интересно. Даже артефакты клеить было забавно. И вообще.
И мне очень хочется, чтобы ты был не мудак, веришь? Чтобы всё это было правдой, чтобы у нас могло что-то получиться, чтобы мы вот поговорили сейчас — и всё стало хорошо. Но я не могу позволить себе ошибиться. У меня нет никого, кроме меня.
Я ведь хочу другого; я ведь решила, чего хочу; у меня своя дорога, другая, на ней нет места для тебя.
Хочу просто забыть это всё, вычеркнуть из памяти и уйти дальше, жить свою другую жизнь. Мы же уже знаем, что Полуночь ошиблась, так зачем проверять?
И решать за меня ничего не надо. Я не истеричка; зануда — может быть, упрямая — наверное, но не больная. И я не хочу больше быть маленькой девочкой, которой можно объяснить, как она должна жить и что чувствовать. Я знаю, что со мной было, и что со мной будет, — решаю только я.
Я очень устала, Арден; я очень устала притворяться сильной; я очень устала помнить этот снег, эту кровь, этот лёд над головой. Иногда я просто хочу… проснуться. И так, чтобы было новое утро, и за окном весна, и цветёт сирень, и всего этого не было, и мне просто можно и дальше быть слабой, и это не страшно, и это не больно, и я не сломаюсь от этого…
Почему в этом мире так мало дорог? Почему есть только та, с кровью и льдом, и вот эта, без всего? Не говори ничего. Не надо.
Мне так… страшно. Мне кажется, я разучилась чувствовать хоть что-то, кроме этого страха. Я вся сделана из него, он когда-то налип сверху, пророс, пустил корни, и теперь уже не отличить, где его ствол, а где — мой позвоночник. Мои ресницы — это его цветы; я двигаюсь, иду куда-то, что-то делаю — это я, или это ветром шевелит его листья? Торчит ли из него хоть что-нибудь моё?
Ты испугался тогда, когда меня… накрыло. Зря. Это не… это не новое. Это просто что-то прорвалось, Бенера называется это «помехами». Я живу в этом… всё время, просто обычно это проходит мимо тела. Я стараюсь… забыть. Но это нельзя забыть. Это всегда есть, он всегда есть, я всегда, каждый день, каждую секундочку, в этом. Я вот сейчас сижу здесь, с тобой, и одновременно с этим — пытаюсь вцепиться когтями в прибрежный лёд, а он обламывается подо мной. Это чай остыл, или это холодная рука, которая больше не пахнет травами? Я не могу понять, пока не посмотрю на кружку, понимаешь? Потому что у меня в голове постоянно крутится всё это вторым слоем, как назойливая реклама перед телепередачей, и от неё никак нельзя избавиться.
У тебя большие вопросы, умные. Можно ли всё починить, и как жить дальше. Я не могу про такое думать, у меня не получается.
Знаешь, какой вопрос занимает меня? Мне интересно, как работают сны. Действительно ли все сны остаются там, на дороге, выбранной для тебя Полуночью.
И значит ли это, что ничего нового мне никогда больше не будет сниться?
— Мне так жаль, — тихо сказал Арден, когда я замолчала. — Мне так жаль. Что ты считаешь себя ненужной. Что тебе больно.
— Мне очень жаль, — эхом отозвалась я. — Мне очень жаль, что всё получилось так. Что ты считаешь себя убийцей. Что тебе плохо.
Я обняла его первая. В этом не было ничего сексуального. Мы просто сидели в обнимку, дышали друг другом и молчали.
xliv
— Совершенно исключено.
— Это обычная рабочая поездка. Там есть вопросы
