Он задыхался от негодования, в то время как Жосслен де Мориньер был спокоен, даже как будто холоден.
— Я все устрою. Вас же я прошу об одном — позвольте ей выбирать.
— Но вы ведь говорите, что моя жена ненавидит вас? Как же вы можете рассчитывать, что она согласится связать с вами свою судьбу? Как может женщина поверить, что она окажется в безопасности рядом с вами? Зная вас! Видя ваши глаза! Разве может она рассчитывать на спокойную жизнь, когда рядом с ней будете вы — авантюрист до мозга костей?
— А кто сказал вам, что я обещаю ей спокойную жизнь? И кто вам сказал, что графиня жаждет спокойной жизни? О, Филипп, как же вы редко заглядывали в глаза вашей жены, если могли предположить подобное!
— Но зачем? Зачем вам все это?
Он не мог не задать ему этого вопроса.
И почти не удивился, услышав ответ:
— Я отвечу вам, когда буду знать. Я могу тысячу раз обосновать вам свое решение, но ни один из ответов не будет достаточно правдивым. В одном я уверен безоговорочно — я предлагаю вам превосходный выход.
— Ну, хорошо, — сдался Филипп. — Я согласен. Вы можете предложить ей свои условия. Хотя я и не понимаю, о чем вы сейчас ведете речь. Не понимаю. Но полагаюсь на ваше слово и вашу порядочность. И надеюсь, что, если моя жена примет ваше предложение… вдруг примет… мое имя не окажется поруганным более, чем оно поругано сейчас. Я не могу изменить прошлого, но я могу попытаться повлиять на будущее.
— Мое слово и моя честь будут вам порукой, Филипп. Обещаю вам: если ваша жена примет мое предложение, ваше имя более не пострадает.
* * * *
Прогулки в одиночестве когда-то нравились Клементине. Они позволяли ей ощущать себя более свободной, чем она была. Она любила подставлять лицо солнцу, вдыхать ветер, мочить ноги в росистой траве. Раскидывала мысленно по сторонам руки-крылья. Летела.
Сегодня же она чувствовала себя узницей. Она шла по дороге, ведущей вдоль крепостных стен, и думала, что вот-вот состоится суд, на снисхождение которого ей, похоже, рассчитывать не приходилось.
Слишком сильным оказался удар по самолюбию ее супруга, по его гордости и по его… верности трону. Она не могла бы сейчас сказать, какой из ударов оказался для нее роковым. И боялась, что, признав таковым последний, окажется права.
Филипп, ее муж и судья, был слишком оскорблен, чтобы позволить ей приблизиться к себе. Он не готов был выслушивать ее оправдания. А вместе с этим он лишил ее возможности облегчить участь ее дитя.
Гнев вперемешку со страхом переполняли Клементину всякий раз, когда она глядела в светлые, голубые глаза своей дочери. "Как же так получается, — думала, — что я, твоя мать, не могу, не нахожу сил и средств защитить тебя от несправедливости?"
Чтобы не разрыдаться, не напугать ребенка, она передавала девочку верной Полин. Сама же, подхватив юбки, бросалась прочь от людей — в сад, в самую его гущу. Скрывалась в беседке.
А Полин в это время поливала тихими слезами завернутую в тонкое одеяльце девочку за себя и за Клементину. Потеряв ребенка при родах, Полин очень привязалась к малышке и была благодарна госпоже за то, что та взяла ее в дом. Полин отдавала девочке всю душу. Она кормила ее, напевала ей незамысловатые деревенские песенки, укладывала спать. Она готова была ради девочки на все.
* * * *
Когда слуга подошел и склонился перед ней, приглашая пройти в библиотеку, Клементина, бледная, но с гордо поднятой головой, пошла вперед, стараясь, чтобы дрожь в коленях не помешала ей выдержать это последнее, — она очень на это надеялась, — испытание до конца.
Шла. Думала о том, что, если ей не хватит слов, если то, что она скажет, не покажется мужу убедительным, она упадет перед ним на колени. Она будет молить его о милосердии. Ради ребенка — что угодно!
Увидев рядом с Филиппом Мориньера, вспыхнула от негодования и ужаса.
Опять он! Как при нем она сможет говорить?
Подошла ближе, стараясь выглядеть спокойной. Понимала, что ее возражения, скорее всего, ни к чему не приведут. Но попытаться она должна была. Сказала:
— Филипп, мы не можем обсуждать наши семейные вопросы в присутствии чужого человека. Даже если этот человек является вашим другом, — ее голос все-таки задрожал от ярости.
Они оба точно знали, что это ей не понравится. Клементина видела это по плотно сжатым губам Филиппа и насмешливым огонькам в глазах Мориньера. Знали и столь же твердо были настроены не обращать на это ни малейшего внимания. Поэтому она не была удивлена, услышав:
— Ошибаетесь, дорогая. Господин де Мориньер находится здесь не потому, что он мой друг, а потому, что ему есть, что сказать вам. — Филипп был внешне спокоен и даже доброжелателен, но стена, что он выстроил в последние дни, прочно стояла на своем месте.
— Я не понимаю, — Клементина беспомощно качнула головой.
Филипп предложил ей стул. Она осталась стоять.
— Как хотите, — развел руками.
Встал напротив, долго смотрел на нее. Наконец, заговорил:
— Вам сегодня предстоит сделать непростой выбор.
Встретившись с ней взглядом, посуровел еще более.
— Что касается меня, решение я принял, и оно незыблемо. Если вы откажетесь от предложения, которое сделает вам господин Мориньер, вам придется подчиниться моей воле. Итак… Я решил: ребенок, рожденный от Бернара Одижо, будет отправлен в приют.
Она раскрыла рот, попыталась что-то сказать, но муж поднял руку, призывая к молчанию. Сам молчал какое-то время, справлялся с волнением, охватившим его при мысли, что с этого момента он уже не может отречься ни от одного своего слова. Продолжил глухо:
— Меня не интересует судьба этого ребенка. Но этого мало. О существовании девочки придется забыть и вам. Ни одна живая душа не должна знать о ней. О молчании своих слуг я позабочусь сам, но вам придется дать мне слово, что никогда, ни во сне, ни в горячечном бреду, вы не произнесете ее имени, не позовете ее и никогда не справитесь о ее судьбе. Что же касается лично вас… Я полагаю… — он смущенно глянул в сторону Мориньера, но тот ни одним движением не показал, что услышал в его голосе растерянность, которую теперь выказывать было уже совершенно непростительно. — Мне придется… — вдохнул полную грудь воздуха, — думаю, вам предстоит закончить ваши дни в монастыре. Отныне вы потеряли право быть матерью моих детей.
Он проговорил это, не отводя больше взгляда от лица своей жены. Удивился удовлетворению, которое испытал, глядя, с какой стойкостью выслушала она его. Лишь на мгновение задрожали губы. Клементина сжала их плотно, сцепила нервным движением тонкие пальцы так, что побелели костяшки, дослушала остальное с видом гордым и неприступным.
