Настоящий ужас начинается ближе к ночи, здесь зимняя ночь наступает очень быстро. Когда мы наткнулись на крупную группу войск и мой отец поднял в воздух большую авиацию.
— … — потрясённый Яшка бормочет что-то похожее на «эйзе тахат». Еврейский мат?
Я-то даже материться не могу, внутри будто застыло всё. Словно те кислородные бомбы, упавшие в паре километров от нас, и меня примораживают.
Зона сплошных пожаров это жутко. Финны думали, что удары «катюшами» — самый страшный привет от русских. Как оказалось, всего лишь цветочки. Лес, родной дом для финнов, их укрытие и грозный помощник в войне, вдруг становится огненной ловушкой.
25 января, воскресенье, время 20:05.
Подмосковье, «Ближняя» дача Сталина (Кунцево).
— Может, ещё прогуляемся? — предлагаю Сталину, когда он поворачивает к крыльцу. Соглашается.
— Пять минут можно… война заканчивается, товарищ Павлов.
— Да, Иосиф Виссарионович. Война заканчивается и наши дети живы, — не только про наших с ним говорю, вообще, об очень многих молодых людях, оставшихся в живых. В отличие от другого варианта, когда почти целиком погибло поколение двадцатых.
— Наши дети живы, — задумчиво повторяет Сталин. Яков в этой реальности получил тяжёлое ранение в начале войны и был комиссован.
— Надо думать, что делать дальше. Для этого вас и пригласил.
Дойдя до леса в очередной раз, разворачиваемся обратно.
— Чем бы хотели заняться после войны, товарищ Павлов?
— Белоруссией, Иосиф Виссарионович, — разок позволил себя так называть, я и продолжу. — Вопросы трофеев, контрибуций и репараций многие понимают слишком приземлённо. Генеральная линия должна быть другой. Белоруссию хочу сделать в этом деле застрельщиком. Географически удобнее.
— И какой же? — глаза вождя вспыхивают неподдельным интересом.
— Надо снять с Германии, Австрии, Чехословакии современные технологии. По всем отраслям. У них очень высокая промышленная культура, хорошие инженерные школы. Не только в производстве оружия. Продублировать или даже вывезти какие-то заводы достаточно просто. Индустриальную культуру, которой в Европе уже лет сто, перенять намного сложнее. Создать инженерные школы тоже непросто. Вот я и хочу этим заняться. Это должно стать нашим главным трофеем.
— А кто займётся армией? Кто будет наркомом обороны?
— О-о-о, товарищ Сталин, — перехожу на официальное обращение, мы заходим в дом, — таких генералов у нас сейчас вагон и маленькая тележка. Выбирай — не хочу.
— И кто же это? — мы уже раздеваемся в большой прихожей.
— Никитин, Анисимов, Рокоссовский, Конев, Василевский, Ватутин…
— Жукова в этом списке нет? — хитренько улыбается Сталин. Мы уже в общей комнате и остальные гости к нам прислушиваются.
— Жуков, Кузнецов Фёдор Исидорович, мой Кузнецов, Коробков на подходе. Им ещё опыта набраться надо. Но самой лучшей кандидатурой для мирного времени будет Богданов. Он у меня главный специалист по обучению войск и приведению их в боевую готовность. Как раз то, что нужно.
Все внимательно слушают, Сталин кивает, хотя соглашаться не спешит. Пусть думает. Мне тоже нужно подумать о своём выездном мобильном штабе. Чтобы мог приехать на любой фронт со своими людьми и моментально включиться в работу. По всем направлениям. Мне специалистов по двум ключевым областям не хватает, разведка с авиасоставляющей и контрразведка.
Но собрал нас Сталин вот для чего. Как в детском стишке: мы делили апельсин, много нас, а он один. По вводному слову Сталина понимаю, что речь пойдёт о послевоенном устройстве Европы и нашему месту в нём.
— Давайте вместе подумаем, товарищи.
— Коммунистов надо к власти приводить, — без разбега бухает Каганович. Микоян одобрительно улыбается.
— Если они там есть, коммунисты… — отзываюсь скептически.
— Считаете, что нет, товарищ Павлов? — Сталин смотрит с некоей строгостью во взоре.
— Не знаю. В Польше их как-то не чувствуется. В Чехословакии тоже, — ощущая на себе требовательные взгляды, поясняю. — Если бы существовали коммунистические организации, в подполье разумеется, то мы бы видели акты саботажа, диверсии и так далее. Ни про что такое не слышал ни разу. Если нет действий, значит и действовать некому.
— Гейдрих был убит в Чехословакии, — замечает Власик.
— Кем он был убит? — скептически хмыкаю. — Английской резидентурой. Да, это были чехи, но не коммунисты.
— Значит, создадим компартии на местах, — настаивает Каганович.
— Легко и просто, — так же легко соглашаюсь, — только это будут опереточные партии, не настоящие.
— Пачиму вы так говорите? — вмешивается посмурневший Сталин.
— Возьмём нашу партию, товарищ Сталин. Сначала мы боролись с царизмом, свергли Временное правительство, взяли власть, отстояли её в гражданской войне, построили Советское государство. Всё сами, понимаете? А с этими что? Мы освободим их, наведём порядок и преподнесём им всё на блюдечке. И кто они после этого будут? Соратники? Нет. Они станут иждивенцами и нахлебниками. И ценить то, что им досталось даром, не будут.
— И что вы предлагаете, товарищ маршал? — Каганович, кажется, обиделся.
— Предлагаю пока решить, что и как мы забираем под себя. Какие страны…
Долго мы всё обсуждали. Примерно до двух часов ночи. Каждый продвигал своё. Я продвигал идею опоры на Германию. Во-первых, там была сильная коммунистическая партия. Сейчас от неё мало что осталось, но по крохам можно что-то собрать. Добавить пропаганду и дисциплинированная нация дружно повернёт от нацизма к коммунизму.
— Во-вторых, товарищи, Восточная Европа часто и подолгу лежала под немцами. В течение нескольких столетий. У них национальное самосознание сформировано на рефлексе подчинения немцам. Австрия — те же немцы. Чехословакия, Венгрия, Румыния, Словения, Хорватия привыкли считать немцев народом высшего сорта. Для них немецкий нацизм… короче, в этих странах он никакого удивления не вызвал. Всё давно знакомо.
— Не соглашусь с вами, товарищ Павлов, — Микоян вступает в спор. Сталин пока помалкивает, принимается набивать свою любимую трубку.
— Всем народам свойственно стремление к свободе… — Анастас закусывает идеологические удила.
— Только некоторые народы понимают это, как свободу лизать сапоги иноземным господам, — нагло ухмыляюсь, и Анастас Иванович резко сдувается. Глядит в сторону Сталина, ища поддержки, но вождь невозмутим.
Идеологические споры дело бестолковое. Давно это понял. По итогу так и решили, что надо создавать коммунистические партии на местах. С одной стороны, резон есть. Нам нужна политическая опора. А другая сторона проявится, когда и если СССР ослабеет. Живо на запад метнутся. Пражская весна, все дела…
— За сколько ви захватите Германию, товарищ Павлов? — это был последний вопрос, после которого споры затихли.
— Месяца за два, товарищ Сталин. При неблагоприятных факторах или серьёзных ошибках командования за три. Хотя нет, что я говорю… один неблагоприятный фактор точно будет. Весенняя распутица. Так что войну закончим где-то в мае. Если не будем идти дальше. Во Францию и прочие Бельгии.
27 января, вторник, время 08:30.
Минск, штаб Западного фронта.
— Ещё и Блохина забрать хочешь⁈ — возмущённо почти кричит Климовских.
— А что, у него заместителя нет? — ответствую хладнокровно. — Будешь вякать, я тебя самого заберу. Слушай!
Приходит в голову идея.
— Как думаешь, на моё место твоим начальником кого лучше всего поставить?
Моего начштаба так просто с панталыку не сбить, но на пару секунд смог это сделать. Уходит в глубокие размышления. Сразу видно, ни разу эту тему не обмозговывал.
— Анисимов? — в голосе почти уверенность.
Хороший, кстати, вариант. Он ведь от нас, штаба фронта, в полевые командиры ушёл. В штабной работе понимает, со всеми знаком, притираться не надо. Никитин, пожалуй, менее предпочтительный вариант. Ему надо находить общий язык со всеми, выяснять их возможности.
