так, что она выглядела жестоко.
Я хотела спросить ее о парне Кристофере, но она не признавала, что между ними что-то не так, даже после того, как он так явно напал на Жизель, прежде чем она ушла в школу два года назад.
Ее молчание по этому поводу беспокоило меня, но, по крайней мере, теперь я была уверена, что она больше никогда его не увидит. Обещание Америки сияло в ее будущем, как прожектор сквозь мрак нашего прошлого в Италии. Если кто и мог обуздать и укротить дикого зверя американской мечты, так это моя умная старшая сестра.
— Кози? — спросила она снова.
Я слегка покачала головой. — Извини, джетлаг.
— Знаешь, это оправдание почти себя исчерпало. Она подняла бровь и скрестила руки на груди. — Ты можешь поговорить со мной. Я знаю, что ты сделала… многое, чтобы мы могли позволить себе переехать в Америку, но ебать, Козима, я твоя старшая сестра. Если я не могу принести жертвы ради этой семьи, по крайней мере, позволь мне взять на себя часть твоего бремени.
Я смотрела на нее, немая от тоски. Я всегда разделяла невероятную близость со своей семьей, но теперь я оказалась втянутой в секреты другой родословной, чтобы иметь возможность свободно общаться со своими.
Я с ужасом поняла, что чувствую себя скорее Дэвенпортом, чем Ломбарди.
— Ничего, Елена, я действительно просто приспосабливаюсь к перемене времени.
— Два часа — это не так уж много, но ладно. Она вздохнула и откинула выбившуюся прядь волос под свою черную тканевую повязку. Затем, что-то внутренне обдумав, она быстро прошла через нашу маленькую гостиную туда, где я упаковывала мамины ткани, и обняла меня.
Моя сестра не любила физическую привязанность. В детстве она никогда не отличалась демонстративностью, но за последние несколько лет ее отчужденность лишь превратилась в холодное лезвие, и теперь она едва позволяла поцеловать себя в традиционном итальянском приветствии.
Итак, это объятие было особенным, и оно почти сработало, чтобы открыть массивный засов, который был у меня поперек комнаты, к моей мешанине эмоций и паутине секретов.
Почти, но не совсем.
Я была более сильной женщиной, чем раньше, поэтому я знала, каково получать удовольствие, когда можешь, даже если оно будет окрашено болью.
Мои руки обвились вокруг ее тонкой талии и притянули ее еще ближе ко мне, чтобы я могла почувствовать запах ее духов. Это был Chanel Number 5, аромат, который она страстно желала годами, хотя мы могли позволить себе только образцы из странного журнала. Я покупала его для нее каждый год на ее день рождения с тех пор, как пришел мой первый чек модели, и мне нравилось нюхать его на ней.
— Ti amo, — прошептала ей на ухо, надеясь, что она будет носить эти слова как драгоценные камни, даже когда я не смогу быть с ней.
Она крепче сжала меня на мгновение, а затем прошептала слова в ответ, ее голос был мягче, чем я когда-либо слышал его прежде. — Ti amo, Cosima, e grazie.
Я люблю тебя, Козима, и благодарю тебя.
Слезы навернулись на мои глаза, и я открыла рот, чтобы дать ей что-то, подарок, которым могла полностью дорожить только Елена, подарок знаний, когда дверь маленького домика с грохотом распахнулась.
Мы отскочили друг от друга, чтобы встретиться с незваными гостями, но только я ахнула, когда узнала, кто это.
Сальваторе стоял, освещенный палящим итальянским солнцем, огромная тень зверя с густыми темными волосами и бородой, которые окрашивали его сильную, сжатую челюсть, как чернила.
— Почему так драматично? — спросила Елена, уперев руки в бока, когда она общалась с мужчиной, которого, по ее мнению, она знала достаточно хорошо, чтобы быть знакомым. Мужчиной, который время от времени навещал нас всю нашу жизнь. — Ты чуть не сломал дверь.
— Не разговаривай так с капо, — потребовал Рокко, шагнув в дверь за спиной Сальваторе, его головорезы за ним. — Вы, женщины Ломбарди, никогда не бываете достаточно почтительны.
Мама появилась в дверях спальни, ее лицо было пепельным, когда она увидела толпу Посвященных в нашем дверном проеме. Ее глаза метнулись ко мне, потом снова к Сальваторе, и она тяжело сглотнула.
Как я раньше не замечал ее настороженности и беспокойства, когда это казалось написанным в воздухе между нами, как субтитры.
— Мы здесь ради Козимы, — сказал Сальваторе маме своим хрипловатым голосом.
Руки мамы запорхали в воздухе, коснулись сердца и снова взлетели, как испуганные птицы. — Нет, Торе, пожалуйста…
Он проигнорировал ее, подняв руку, которая сигнализировала мужчинам позади него, чтобы они вошли в дом.
Моя условная реакция бегства или борьбы наполняла мое тело пьянящим адреналином. Осторожно я оттолкнул Елену еще дальше, а затем с режущей ухмылкой посмотрел на пехотинцев Каморры.
— Посмотрим, сможете ли вы меня поймать, мальчики, — поддразнила я их.
Самый глупый из двоих бросился на меня. Я запрыгнула на низкий кофейный столик, приземлившись на одну ногу, замахиваясь в воздухе с помощью рычага от прыжка и врезалась в опускающееся лицо мафиози.
Он со стоном упал на диван.
— Не усложняй, — крикнул Рокко с порога. Я пыталась удержать взгляд на приближающемся мужчине, но звон колокольчиков щекотал уши и перетягивал взгляд.
Рокко позволил струне крошечных колокольчиков сорваться с его пальцев и рассмеялся, увидев мой испуганный взгляд. — Я принес это для твоей мамы и сестры, Козима. Ты помнишь мое обещание тебе, если ты сорвешь эту сделку для нас? Я свяжу их колокольчиками, привязанными к их лодыжкам, чтобы они выглядели как украшения, свисающие с кипариса снаружи.
Всхлип застрял у меня в горле и превратил мой голос в гелий, когда другой мужчина схватил меня, и я закричала, когда рука схватила мое платье и потянула в свои объятия.
— То есть, — протянул Сальваторе, как будто мы обсуждали погоду, а его бывшая любовница не плакала через всю комнату, когда на их внебрачную дочь напали. — Если ты не пойдешь с нами сейчас…
— Сальваторе, нет, — всхлипнула мама, идя вперед через комнату, чтобы схватить его за рубашку и бормотать мольбы на быстром неаполитанском языке.
Рокко сорвал ее и жестоко швырнул на пол.
Мы с Еленой издали двойные горловые звуки боли, и моя сестра тут же обратилась к ней.
Я перестала сопротивляться, повиснув на руках своего похитителя.
— Хорошо, — сказала я, высоко подняв подбородок. — Я пойду с тобой. Просто оставь дом и мою семью в покое.
Сальваторе уже собирался уйти, когда сказал: —Приведите ее и убедитесь, что она кричит, чтобы соседи знали, что происходит с теми, кто идет против Каморры.
Мужчина, державший
