Во главе его шествовал капитан, с грустью взиравший на картину кровавого побоища.
Вдруг при виде двух тел в груде мертвецов у него вырвался горестный крик:
— Сорви-голова!.. Побратим! Маленький Жан! Боже!.. То был добрейший капитан Франсуа Жюно, которого превратности войны вторично столкнули с его юным другом. Нагнувшись, он приподнял Жана. При виде остекленевших глаз, посиневших губ и мертвенно бледного лица своего друга у канадца замерло сердце.
— Нет, — шептал он, — маленький Жан не погиб, не может этого быть! А его товарищ?
Осмотрев Фанфана, добряк убедился, что тот едва дышит.
— Надо все же попытаться…
С этими словами капитан Жюно взвалил Жана себе на плечи.
— Бери другого и следуй за мной, — приказал он одному из своих солдат.
Тот легко поднял Фанфана, и оба зашагали по краю ущелья, унося юношей с поля боя, где их неминуемо раздавили бы лошадиные копыта и колеса пушек.
Выйдя из ущелья, канадцы уложили Молокососов среди скал и стали поджидать полевой госпиталь.
Ждать пришлось недолго. Почти тотчас же невдалеке от них появился всадник с повязкой Красного креста на рукаве.
— Доктор Дуглас! — воскликнул, завидев его, капитан Жюно. — Вы?.. Какая удача!
— Капитан Жюно! Чем могу быть вам полезен, друг мой?
— На вас, доктор, вся надежда… Умоляю во имя нашей дружбы! — продолжал Франсуа Жюно.
— Но говорите же, говорите, в чем дело, дорогой капитан. Можете не сомневаться…
— Да я и не сомневаюсь. Благодарю вас, дорогой доктор! Вечно буду помнить вашу доброту! Видите этого молодого человека? Это Сорви-голова, знаменитый командир Молокососов. А другой юноша — его лейтенант, Фанфан.
— Дети, настоящие дети, — тихо промолвил доктор.
— Но герои.
— Герои, — согласился Дуглас.
— Так вот что, доктор: Сорви-голова — француз. Я встретился с ним в Канаде и полюбил его, как сына. И у меня прямо сердце разрывается, стоит мне только подумать, что он умрет.
— Увы! Но бедный мальчик, кажется, уже скончался, — сказал доктор. — А впрочем, посмотрим…
И, скорее для очистки совести, чем для врачебного осмотра, он прильнул ухом к груди Жана.
— Подумать только, он жив! Сердце бьется. Правда, слабо, очень слабо, но все же бьется.
— Жив?! — не помня себя от радости, вскричал Жюно. — Какое счастье…
— Погодите радоваться, его жизнь на волоске. — О нет, доктор, он выкарабкается! В жизнь свою не видал такого молодца, как Жан. Да и ваше искусство врача совершило уже не одно чудо…
— Клянусь, я сделаю все, чтобы спасти этих мальчиков!
— Благодарю вас, доктор! Отныне я — ваш по гроб жизни. Вы оказываете мне сегодня такую услугу, какой порядочному человеку век не забыть.
ЭПИЛОГ
Кейптаун, 20 октября 1900 г.
«Дорогая сестра!
Я жив, хотя жизнь вернулась ко мне не без хлопот. И Фанфан жив. Мой славный Фанфан тоже с большим трудом столковался с жизнью. Ему всадили одну пулю в живот, другую — в печень, три или четыре — уж не помню точно — угодили ему в ноги. Но парижанин с улицы Гренета живуч, как кошка.
А я… Хоть я родом и не с улицы Гренета, но все равно парижанин, а следовательно, тоже живуч.
Представь себе только: одна пуля попала мне в левое бедро, другая — в руку (тоже в левую), третья — в правую ногу, четвертая вторично продырявила легкое, да еще возле самого сердца. Да, сестренка, когда мой друг Франсуа Жюно подобрал нас обоих, дела наши были совсем плохи. Мы валялись на земле полумертвые и дышали, как выброшенные на берег карпы. Этот добрейший канадец передал нас в искусные руки доктора Дугласа, которому мы и обязаны теперь жизнью. Доктор Дуглас, положительно, самая рыцарская душа во всей английской армии. Он ухаживал за нами, словно родной брат, не жалея своего драгоценного времени и знаний, и совершил настоящее чудо, воскресив нас. Мы были без памяти двое суток. А когда очнулись, увидели, что лежим рядом в маленьком помещении, где сильно пахло йодоформом и карболкой. Мне показалось, что мы плавно движемся куда-то.
«Санитарный поезд», — подумал я. И я не ошибся: нас везли в том самом поезде, в котором я некогда сопровождал миссис Адамс к ее умирающему сыну.
Доктор и вообще весь медицинский персонал трогательно ухаживали за нами. Наши товарищи по несчастью — опасно раненные английские солдаты — относились к нам дружески.
Санитарный поезд, как и во время первого моего путешествия, шел тем же аллюром военного времени. Он то мчался вперед, то пятился назад, чтобы тут же снова ринуться с разбегу вперед. Все это время оба мы находились в довольно жалком состоянии. Доктор то и дело появлялся у наших коек: он менял нам повязки, очищал раны от гноя, измерял температуру и, отмечая что-то в своем блокноте, иной раз сокрушенно покачивал головой, иной же раз довольно ухмылялся.
Добрая душа этот доктор!
Путешествие длилось долго, очень долго, по мы на это не жаловались: нам было хорошо!
Мы всем своим существом отдавались покою, неизбежно наступающему после острых кризисов. Мы наслаждались восхитительным ощущением возврата к жизни, с которой простились ещё в Ваальском ущелье. Наконец, нас сладко баюкало сознание исполненного долга: ведь мы сделали все, что могли, в один из самых трудных моментов борьбы маленьких республик за свою независимость.
Только по прибытии в Кейптаун, на восьмые сутки путешествия, доктор Дуглас объявил нам, что теперь он готов поручиться за нашу жизнь.
В Кейптауне доктор перевез нас в больницу, где передал на попечение своего собрата по профессии, который пользует нас и по сей день.
Ты можешь, конечно, представить, как горячо благодарил я доктора Дугласа, когда он пришел проститься с нами! На прощанье Дуглас предупредил нас, что для полной поправки нам потребуется длительный больничный режим.
Я, разумеется, стал горячо с ним спорить, а Фанфан заворчал, как заправский наполеоновский гренадер. Сама посуди: одна лишь мысль о том, что мы не можем вернуться в Трансвааль и собрать новый батальон Молокососов, чтобы опять принять участие в войне, приводила нас в отчаяние!
Невольно вырвавшееся у меня признание в наших мечтах очень насмешило милейшего доктора.
— Да вы же пленники, — сказал он.
— Что ж из того! Пленники бегут.
— Дорогой Сорви-голова, — мягко сказал доктор, взяв меня за руку, — оставьте эту опасную игру. Поверьте, с вами говорит сейчас не англичанин, не патриот своей страны, а только врач и друг. Восемь месяцев вы вели тяжелую боевую жизнь, потребовавшую невероятного напряжения всех ваших физических сил и нервной системы. Вы были дважды опасно ранены.
