Читаем без скачивания Русь и Орда - Михаил Каратеев

Очевидно, он был настолько силен, что даже хан Узбек не рискнул выступить против него сразу, а вынужден был довольно долго ожидать подходящего случая. Мубарек между тем нарушил и внутренние порядки, установленные его предшественником: стремясь к единовластию, он сильно ущемил в правах своих удельных ханов. Это вызвало в Белой Орде смуту, которой не преминул воспользоваться Узбек: года за два до событий, описываемых в этой книге, он захватил Сыгнак и посадил там на ханство своего сына Тинибека. Мубарек-ходжа, не поддержанный никем из своих недовольных вассалов, был вынужден покинуть южные степи и откочевать со своей ордой на север, к реке Тоболу, где временной своей столицей избрал город Чингиз-Туру.

С той поры между Белой и Золотой Ордами начинается довольно долгий период неутихающей вражды. Многие белоордынские ханы ставят себе целью захват власти в Сарае. Впервые это удалось осуществить младшему брату Мубарека, хану Кидырю [122] , лет двадцать спустя. С той поры члены ак-ордынской династии то и дело появляются на золотоордынском престоле, а еще через двадцать лет белоордынский хан Тохтамыш, захватив Золотую Орду, окончательно и навсегда соединил ее с Белой. Ханы этой же династии, потомки Орду-Ичана, в следующем столетии возглавили почти все отдельные татарские царства, образовавшиеся при распаде некогда единой Орды. В их числе находилось и Сибирское, последним независимым повелителем которого был царь Кучум, побежденный Ермаком [123] .

Глава 43

Султан правосудный Мубарек-ходжа, да продлит Аллах царствование его.

Надпись на белоордынских монетах чеканки 1329–1339 гг.

Город Чингиз-Тура в описываемую пору весьма мало походил на столицу столь крупного монарха, каким был хан Мубарек. Стоя на судоходной реке и являясь центром обмена и приобретения всего, в чем нуждалось редкое и непритязательное население этого края, он имел лишь торговое значение, да и то чисто местного характера.

Соответственно этому, кроме глинобитного караван-сарая, рыночной площади, неказистой мечети с покосившимся минаретом да нескольких постоялых дворов, город состоял из двух сотен невзрачных, приземистых домишек, обмазанных глиной. На узких и кривых улицах в сухое время года лежал мощный слой пыли, в ветреные дни вздымаемой кверху и обволакивающей город плотным серо-желтым облаком, а в дождливую пору превращавшейся в вязкую, почти непроходимую грязь. В дополнение к этому летом в воздухе висел густой смрад от гниющих повсюду отбросов, так что даже не очень избалованные жизнью купцы, привозившие в Чингиз-Туру свои товары, предпочитали ночи проводить не в караван-сарае, а на своих судах, стоявших на реке у причалов.

Единственный во всем городе просторный каменный дом, не блиставший, впрочем, ни богатством отделки, ни архитектурными достоинствами, принадлежал татарскому нойону [124] , который владел окрестными землями и олицетворял высшую власть края. Однако сам нойон вместе со своими воинами и рабами жил в войлочных юртах за городом – в доме же проживали, в ожидании благоприятного поворота судьбы, те из его жен и наложниц, которых нойон в данное время не находил нужным держать при своей особе.

Прибыв сюда, хан Мубарек, уверенный в том, что его пребывание в этих местах не будет долгим, не счел нужным перестраивать город и придать ему облик, достойный названия столицы. Он ограничился лишь тем, что приказал углубить и расширить ров, окружавший Чингиз-Туру, и повысить вал, да как истый ревнитель ислама вместо старой убогой мечети повелел выстроить новую.

Сам Мубарек жить в городе, конечно, не стал. В теплое время года он находился при своей орде, кочевавшей в степях, к югу от его временной столицы, а зимою жил в обширном помещении – полушатре-полудворце, поставленном для него верстах в трех от городского вала, на просторной поляне, с трех сторон окруженной лесом.

Позади и по бокам этого своеобразного дворца стояло десятка два больших шатров, в которых помещались жены, родственники и высшие сановники Мубарека. В соответствии с суровостью здешней зимы эти войлочные шатры-юрты снаружи, до высоты человеческого роста, были обстроены каменными стенами, а сверху утеплены двойными меховыми полостями. По всей опушке поляны, окружая ставку Мубарека почти замкнутым кольцом, тянулась цепочка походных кибиток и юрт, в которых размещались две избранные тысячи [125] ханской охраны.

Сюда-то в последних числах сентября 1339 года и прибыл Василий в сопровождении своего югорского конвоя. Мубарек-ходжа принял его почти сразу и без всяких унизительных формальностей, обязательных в Золотой Орде. Белоордынские ханы гордились своим происхождением от Джучи и Ичана, которые были гуманными людьми, не видевшими никакой пользы в напрасном унижении человеческого достоинства. Подражание им стало в Ак-Орде обычаем, которого придерживался и Мубарек.

Войдя вместе с Никитой и югорским старшиной в центральное помещение дворца, сплошь затянутое коврами и убранное не только с роскошью, но даже с некоторым вкусом, Василий увидел перед собой хана Мубарека в красном бухарском халате и тюбетейке, сидящего на небольшом, почти квадратном диване возле бронзового мангала, наполненного жаром. Это был крупный, жилистый мужчина лет за пятьдесят. В его продолговатом смуглом лице с тонким прямым носом и начавшей седеть черной бородкой не было почти ничего монгольского, и, если бы не слегка раскосые глаза, его можно было бы принять за араба.

Приложив руку ко лбу и сердцу, Василий низко склонился перед ханом. Мубарек в ответ еле заметно кивнул головой.

– Мне доложили, что ты называешь себя послом главного русского князя и говоришь, что тебя в пути пограбили булгары, – промолвил он, острым взглядом окинув Василия. – Правда ли это? И если правда, сказывай, с чем ты прислан.

– Не гневайся, великий хан, – снова кланяясь, ответил Василий, – только во всем этом нет ни слова истины. На нас, на сонных, напали эти югры, и, спасая жизнь нашу, вынужден я был солгать. – И Василий в коротких словах рассказал хану, что с ними произошло в лесу.

– Кто же ты на самом деле и куда направлялся? – помолчав, спросил Мубарек.

– Я князь земли Карачевской и путь держал сюда, великий хан, просить у тебя приюта и убежища от врагов моих, незаконно посягнувших на мое княжение и изгнавших меня из отчей земли.

– Кто же эти твои враги?

– О мелких говорить не буду, великий хан, ибо сами по себе они ничто. А главный мой ворог тот же, что и твой: золотоордынский хан Узбек.

Теперь Мубарек смотрел на Василия более благосклонно. Почтительность и вместе с тем достоинство, с которыми держался русский князь, а также его прямые, смелые ответы ему понравились. Не имея никаких дел и сношений с Русью, о Карачевской земле он никогда не слышал, но, глядя на Василия, подумал: «Это, должно быть, важный князь и хороший военачальник, которого Узбек считает опасным. Иначе зачем бы он его трогал?» И, милостиво указав гостю на стопку подушек, он сказал:

– Садись, князь, и расскажи мне все.

Василий сел и, опуская незначительные подробности, поведал Мубареку свою историю. Хан слушал внимательно, не задавая вопросов. Узнав, что Василий был великим князем (большой и великий по-татарски звучит одинаково) и имел в своем подчинении нескольких удельных князей, он окончательно убедился в справедливости своего предположения. Мысль о том, что в предстоящей борьбе с Узбеком Василий может оказаться для него ценной находкой, помогла ему принять быстрое и твердое решение.

– Ты правильно поступил, приехав ко мне, князь, – сказал он. – Здесь с твоей головы не упадет ни один волос. А Узбеку, да поразит его Аллах своим справедливым гневом, уже недолго осталось ждать возмездия. Будь моим гостем. Я велю дать тебе табун лошадей и выделю улус, где ты пожелаешь.

– Да продлит Аллах твои дни за ласку твою и за милость, великий хан, – ответил Василий. – Только ни коней, ни земли мне не надобно. Дозволь лишь пожить здесь, доколе мне потребуется. И если пойдешь ты в поход на нашего общего ворога Узбека, рад буду послужить тебе.

– Добро. Сегодня же велю поставить тебе шатер возле моего.

– Благодарствую, великий хан! Ныне не могу я почтить тебя, как ты того достоин, но прими пока хоть это, – сказал Василий, беря из рук Никиты небольшой ларец и доставая оттуда массивный золотой кубок, покрытый тончайшей резьбой и украшенный четырьмя крупными рубинами. – Не золотом и не лалами [126] ценен этот кубок, а тем, что пили из него на пирах многие румейские императоры, доколе один из них не подарил его моему прадеду.

– Спасибо, князь, – сказал Мубарек, бережно принимая драгоценный подарок. – Отныне будут пить из него ак-ордынские великие ханы. Ты сегодня это сам увидишь, когда придешь ко мне на вечернюю трапезу. А это кто с тобой? Твой слуга? – спросил он, укавывая на Никиту.

– Более того, – ответил Василий, – это один из знатных людей моего государства и мой воевода. Он мне скорее брат, нежели слуга.