Польша, считавшаяся мощной военной державой, ко всеобщему изумлению, за две с половиной недели рухнула как карточный домик, а Бек, Рыдз-Смиглы и остатки правительства бежали в Румынию, где были интернированы. Нельзя не признать справедливость выводов, содержавшихся в передовице «Правды» от 14 сентября (еще до введения советских войск в Польшу!) под заглавием «О внутренних причинах поражения Польши» [Текст готовили В.М. Молотов и А.А. Жданов; местами он почти дословно совпадает с речью Молотова по радио 17 сентября по случаю вступления советских войск в Польшу.]: «Трудно объяснить такое быстрое поражение Польши одним лишь превосходством военной техники и военной организации Германии и отсутствием эффективной помощи Польше со стороны Англии и Франции… Все данные о положении в Польше говорят… о том, что польское государство оказалось настолько немощным и недееспособным, что при первых же военных неудачах стало рассыпаться… Национальная политика правящих кругов Польши характеризуется подавлением и угнетением национальных меньшинств… Национальные меньшинства Польши не стали и не могли стать надежным оплотом государственного режима. Многонациональное государство, не скрепленное узами дружбы и равенства населяющих его народов, а наоборот, основанное на угнетении и неравноправии национальных меньшинств, не может представлять крепкой военной силы. В этом корень слабости польского государства и внутренняя причина его военного поражения». Сентябрьские передовицы «Большевика» «Акт исторической важности» (№ 17) и «Сталинская политика мира и дружбы народов» (№ 18) содержали еще более жесткие фразы: «лоскутное государство», «лопнуло, как мыльный пузырь», «внутренняя гнилость и нежизнеспособность панской Польши», «жалкие остатки бегущих польских частей», а также примеры антипольских высказываний Энгельса и… Бальфура.
Впрочем, для Москвы внутренняя слабость Польши не была секретом и тем более новостью. Еще в апреле 1938 г. заместитель наркома иностранных дел Б.С. Стомоняков информировал полпреда в Китае И.Т. Луганца-Орельского: «Ни одна страна в Европе не имеет в настоящее время такого неустойчивого внутреннего положения, как Польша. В этой ситуации вовлечение Польши в военные авантюры могло бы привести к революционным восстаниям и развалу этого государства».[424] Разумеется, это был не единичный пример.
17 сентября Молотов направил польскому послу Гжибовскому ноту: «Польско-германская война выявила внутреннюю несостоятельность польского государства… Польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни. Это значит, что польское государство и его правительство фактически перестали существовать». Вызванный в три часа ночи в Наркоминдел к Потемкину, «посол, от волнения с трудом выговаривавший слова, заявил, что не может принять вручаемую ему ноту. Он отвергает оценку, даваемую нотой военному и политическому положению Польши… Переход Красной Армией польской границы является ничем не вызванным нападением на республику. Посол отказывается сообщить правительству о советской ноте, которая пытается оправдать это нападение произвольными утверждениями, будто бы Польша окончательно разбита Германией и что польское правительство более не существует». Потемкин возразил, что посол «не может отказываться принять вручаемую ему ноту. Этот документ, исходящий от Правительства СССР, содержит заявления чрезвычайной важности, которые посол обязан немедленно довести до сведения своего правительства». Потемкин, похоже, не чувствовал явного несоответствия своих слов и вручаемой ноты, в которой говорилось, что «польское правительство распалось и не проявляет признаков жизни». До чьего же сведения доводить ноту? Да и зачем, коли уж все кончено? Но Сталин и Молотов решили соблюсти этикет: поинтересовавшись, где находится Бек, и получив ответ, что, «по-видимому, в Кременце» (ныне Тернопольская область Украины), Потемкин любезно предложил обеспечить передачу ноты туда по телеграфу. Ноту Гжибовский все равно не принял, и Потемкин отослал ее в посольство с нарочным.
Бедный Гжибовский! Он «опять силился доказать, что Польша отнюдь не разбита Германией, тем более, что Англия и Франция уже оказывают ей действительную помощь <?! – В.М.>. Обращаясь к нашему вступлению на польскую территорию, посол восклицал, что, если оно произойдет, это будет означать четвертый раздел и уничтожение Польши».[425] По-человечески посла нельзя не пожалеть. Но ведь он был в Москве и год назад, после Мюнхена, когда Польша с такой охотой участвовала в разделе Чехословакии, и не мог не знать горьких слов Потемкина о неизбежности «четвертого раздела Польши», которые тот говорил не только французскому послу Кулондру. Даже В.Я. Сиполс признал, что «за свои агрессивные действия в период Мюнхена Польша заслужила на международной арене самую дурную славу».[426] Особенно, заметим, в Лондоне, что, однако, не мешало «гарантиям» Чемберлена и Галифакса. Антирусская ориентация польской политики хорошо известна: «Главная цель – ослабление и разгром России»,[427] – говорилось в докладе разведотдела польского Генерального штаба, подготовленном в декабре 1938 г. Так что и эпилог был закономерен. Нотой, которую не хотел принимать Гжибовский, СССР объявил прекратившими свое действие все двусторонние договора с Польшей. В тот же день на рассвете Красная армия пересекла границу и начала занимать отведенную ей пактом Молотова-Риббентропа территорию.
Германия немедленно поставила вопрос об участии Красной армии в боевых действиях на территории Польши. Вечером 3 сентября Риббентроп велел Шуленбургу прямо выяснить этот вопрос с Молотовым.[428] Еще 29 августа посол говорил наркому: «Из вчерашнего разговора я понял, что Вы желаете быть информированным о происходящих событиях. Риббентроп рад это сделать, но он не в состоянии в силу той быстроты, с которой развиваются события, информировать г-на Молотова через Шуленбурга. Поэтому имеется крайняя необходимость в наличии в Берлине представителя СССР, которого Риббентроп мог бы информировать даже через каждые два часа. Сейчас же в Берлине нет такого лица. Поэтому желательно возвращение туда Астахова [С учетом подозрительности Сталина и Молотова уместен вопрос: не решила ли эта фраза Шуленбурга судьбу Астахова?]. Молотов отвечает, что уже назначен Шкварцев. Назначены также четыре военых работника, которые могут выехать в Берлин немедленно» [25 августа Шуленбург сообщал в Берлин, что он намекнул Молотову на желательность скорейшего назначения нового полпреда и что нарком дал на это согласие.].
2 сентября в столицу Третьего рейха прибыли Шкварцев и военный атташе комкор (будущий генерал армии) Пуркаев в сопровождении нескольких офицеров. Принимали их с подчеркнутым вниманием. «Через час по прибытии, – телеграфировал полпред, – мне было сообщено из министерства внутренних <так в документе> дел, что вручение верительной грамоты Гитлеру будет совершено 3 сентября в 10 утра. Немедленно газеты 3 сентября опубликовали это сообщение, и вместе с тем газеты без всякого основания называли военного атташе представительства т. Пуркаева военным уполномоченным СССР. А иностранные корреспонденты и дипломаты расценивают военную группу военного атташе посольства как специальную военную делегацию. Обращает на себя внимание желание Гитлера ускорить этот прием, что видно из того факта, что предварительного традиционного приема посла у Риббентропа не было и сразу же принимал Гитлер. МИД объясняет это особенностью военного положения в военное время». У нас будет случай вспомнить эту поспешность, когда речь пойдет о длительной «невстрече» Гитлера и Риббентропа с преемником Шкварцева Деканозовым в декабре 1940 г. Как показательно!
Шкварцев вручал верительные грамоты не в десять, а в полдень, но в очень торжественной обстановке. Он прочитал заготовленную в Москве и утвержденную Молотовым речь о «глубоком удовлетворении» «народов СССР» по поводу нормализации отношений: «Советско-германский договор о ненападении кладет прочную основу для дружественного и плодотворного сотрудничества двух великих европейских государств… суживает поле возможных военных столкновений в Европе и, отвечая интересам всех народов <надо полагать, особенно польского. – В.М.>, служит делу всеобщего мира… знаменует исторический поворот в международных отношениях и открывает собою самые широкие положительные перспективы». В ответ Гитлер говорил об аналогичной радости германского народа (он еще не мог сказать «народов Германского Рейха»), верности взятым обязательствам, о ходе начавшейся кампании, добавив: «В результате войны будет ликвидировано положение, существующее с 1920 года по Версальскому договору. По этой ревизии Россия и Германия установят границы существовавшие до войны». О том, что Великобритания и Франция уже объявили Германии войну, фюрер полпреду не сказал. Разговор занял четверть часа, но в официальном сообщении ТАСС, опубликованном 6 сентября, был многозначительно назван «продолжительной беседой». 5 сентября Пуркаев посетил главнокомандующего сухопутными силами фон Браухича с протокольным визитом. Из записи их разговора, сообщенной Шкварцевым в Москву, приведу только одну реплику хозяина: «В 1931 г. <в то время Браухич был начальником отдела боевой подготовки военного министерства. – В.М> я был на маневрах в Москве и Минске. Прощаясь с одним высшим командиром РККА <наверняка с кем-нибудь из впоследствии расстрелянных. – В.М.>, я сказал: надеюсь в ближайшем будущем встретиться в Варшаве».
