обернулся, сглотнул
— Ты кто?! Что тебе от меня надо?!
— Деньги?! Выкуп?! Хочешь ограбить, вперёд! Только не трогай меня
Заскулил пёс, увидев в моей руке нож… нет, мой тесак с которым я практически никогда не расстаюсь…
Молча смотрю на него… понервничай… давай… страшно тебе? А моей девочке не было страшно, когда ты волосатая тварь трогал её?! Касался её?!
— Ты, Грек?
— А… да… я…а что?
— Должок с тебя, Лилю Воронцову знаешь?
— З…з… зна… знаю… это мать моего ребёнка. Мы с ней скоро поже… по… поженимся…
— Ну в этом я сомневаюсь… дружок
Пёс смердящий… женилка не выросла, куда лезешь к чужой женщине?! Жениться собрался… тварь. Я приставил нож к его горлу, он отклонив голову назад, попятился в дом, обожаю когда они так делают, сами себя в ловушку загоняют… попятился в прихожую, я медленно не отводя руки и держа лезвие у его горла, проследовал за ним
— Я… что вам надо?! Я всё отдам!!! Скажите пожалуйста, что вам надо?!!
Глядя на скулящего пса, я шире улыбнулся:
— Твоя жизнь…
Полностью вошёл в дом и ногой закрыл входную дверь
ГЛАВА 32
Девочка моя
«Ты тень, чьим домом стала тьма, Чужая боль не трогала тебя… Душа твоя во мрак стремится… Желаешь убедиться?»
(Лиля)
Порой мы ошибочно полагаем, что все плохое в нашей жизни закончилось, не имея в подтверждение своих мыслей ни единого факта, ничего, что могло бы убедить нас в нашей же правоте. Глупость свойственна человеку по праву его рождения, но не освобождает его от последствий, в которые он по собственной инициативе или же наивности попадает. А может падает прямо в искусно расставленные сети того, кто охотится на него? Того, кто умнее, хитрее и гораздо проницательнее. Кто жаждет отмщения, и чужой боли?
Возможно ли избежать собственной смерти и на что способен безумец, которого избрала темная сторона твоей собственной судьбы в качестве орудия твоего убийства? Забавно, но я думаю, что жизнь наша настолько непредсказуема насколько и понятна, одновременно. Это некие эмоциональные качели, играя на которых можно оказаться то вверху жизни прямо под небом, то опустился так низко, откуда сам ты уже никогда не сможешь встать, подняться с той низости, в которую сам и сел. Осознание собственной слабости.
Вот оно, то самое катание на качелях, когда ты внизу и нет сил подняться…
Я стояла у кроватки и наблюдала как безмятежно спала моя дочь. Ди тихо посапывала, лёжа на спинке, слегка прикрытая тонким одеяльцем. Дыхание ее было ровным и спокойным. А сам сон тихим и безмятежным. Как я себя ощущала в роли мамы? Да, наверное, интересно. То есть, я уже до беспамятства любила свою дочь, мечтая быть с ней рядом двадцать четыре часа в сутки, боясь дышать в её сторону. Я ненормальная?! И наверное, психичка, но что поделать, так я чувствовала и так мне было комфортно быть с ней.
Тёплые руки обвили мне талию и я улыбнувшись, ощутила теплое щекотливое дыхание сзади опаляющее мою шею.
— Как вы тут, девочки?
— Спим — шепотом отозвалась, улыбаюсь и сама зеваю, понимая, что немного устала.
— А я думал, ты голодная, приготовил для тебя бутерброды с индейкой и пармезаном. Идём… тебе надо поужинать.
Вместе мы сидели в кресле перед камином, в огненном танце плавно и с треском танцевало пламя, что вылизывая длинными языками поленья, страстью собственной похоти грубо ласкало их перед смертью даря такую страстную и жестокую любовь… Воронов сидел рядом, вернее он обнимал меня, пока я наслаждалась индейкой и пармезаном. Раньше я не особо много ела, а после случившегося и вовсе не было такого желания, на нервах была, этим и была сыта по горло. Сейчас же я наслаждалась бутербродами, вкушая их.
Воронов, крепко обнимая меня, неспешно и аккуратно поглаживал мне волосы. Тёрся щекой о моё обнажённое плечо, вдыхая мой запах. Он прикрыл глаза и просто молча ласкал меня. Я смотрела как в камине медленно умирают поленья сгорая в яром пламени последнего огненного поцелуя вкуса палёной утраченной и последней надежды. Его рука легла мне на бедро, слегка сжала, а потом словно змея заскользила вниз… потянула за молнию, опуская ее вниз… он осторожно принялся стягивать с меня джинсы, и тут внезапно
в памяти резко всплыл обрывочный кусок какого-то странного воспоминания. «Я видела лицо Макса так близко с собой, что отчётливо могла расслышать его тяжёлое и пряное дыхание. Оно, опаляя моё лицо, а его руки держали мои, и хоть я отчаянно пыталась драться с ним, отпор дать ему у меня не получалось. Вот его рука скользит по моему бедру вверх, срывает с меня брюки, грубо пытается стянуть трусы и… всё, на этом воспоминание жестоко обрывается» А я…я не могу, вскакиваю с дивана и отворачиваюсь…
Стою как идиотка, пытаясь успокоиться. Воронов медленно подходит ко мне сзади, молчит. А потом… Придержав меня за руку, он медленно сел. Чтобы удержать равновесие, я вынужденно схватилась за его плечи. Он улыбнулся и подался вперёд. Сжав крепче мой затылок, мягко коснулся губ. Моё тело пронзила странная неведомая до этого момента сладкая дрожь. Не омерзение, как я думала после того, что увидела и вспомнила, а удовольствие. Это смутило и напугало.
Ухватившись за его рубашку, я не шевелилась, не зная, оттолкнуть его или притянуть ближе. Почувствовав мою заминку, Воронов провёл кончиком языка по моей нижней губе. Так чувственно и нежно. Растерявшись, я приоткрыла рот. Рваный выдох звучал особенно громко в царившей в комнате тишине. Прижав меня сильнее к своему мощному телу, Я мгновенно напряглась и уже занесла руку, чтобы высвободиться, но он поймал меня за запястье.
Не шевелясь, я, задержав в легких воздух и слушая собственный обезумевший пульс, молчала. Наши губы разделял всего лишь дюйм. Я даже не сразу сообразила, что произошло. Задыхаясь, уронила руку, и сама преодолела этот последний дюйм! Но мне самой нестерпимо захотелось проверить, узнать, почувствовать… Его рот как и всегда оказался мягким и скорее убеждающим, чем властным. Прижавшись губами к моим губам, он принудил меня разжать их, а потом просунул между ними язык и совсем вскружил мне голову.
Но вот ловкие руки Воронова прожгли тонкую ткань у меня на бедрах, потом очутились под свитером, и я в упоении ощутила, как прилив страсти накрывает меня с головой. Воронов явно чувствовал, что еще немного — и он утратит остатки терпения и самообладания, к которым так старался себя приучить. Он готов был накинуться на меня прямо здесь, повинуясь
