Эта запретительная политика лишь временно была прервана коммерческой конвенцией, заключенной с Пруссией в 1818 г. После Венского трактата 1815 г., в силу которого Россия получила большую часть Польши, было постановлено облегчить обращение товаров между частями Польши, отошедшими к России, Пруссии и Австрии, а равно установить свободный транзит через эти области (хотя и с уплатой пошлин), для чего была образована так называемая трехсторонняя комиссия из представителей трех монархий{594}. Однако Австрия и в особенности Пруссия настаивали на установлении известных облегчений привоза их произведений не только в русскую Польшу, но и в пределы самой России. Соглашения с Австрией, которая довольствовалась немногим, нетрудно было достигнуть{595}. Сложнее обстояло дело с Пруссией, но и тут договор последовал, хотя и после продолжительных переговоров. Конвенцией с Пруссией предоставлено право торговли и судоходства русским и прусским подданным в пределах бывшего Королевства Польского, причем, однако, торговля в розницу дозволена им только в продолжение «ярмонок» (остаток от принципов XVIII ст.), а продажа промышленных изделий вообще допускается лишь в течение 6 месяцев, по истечении же этого срока лишь через посредство местных жителей (тоже старинное правило). Для приобретения же права постоянной торговли оптом и в розницу необходимо записаться в градское общество данного места (ст. 3). Однако вслед за тем конвенция 1818 г. в ст. 4 трактует и о торговых сношениях между Россией и Пруссией вообще, устанавливая, что транзит через Россию или Пруссию для товаров другой стороны может быть запрещен только с согласия обоих государств; производится он с уплатой лишь условленных пошлин. Равным образом запрещения привоза и вывоза товаров через сухопутную границу могут последовать не иначе как с их обоюдного согласия. Наконец, предложен табель ввозных пошлин, взимаемых на русской границе с предметов прусского происхождения из льна, кожи и шерсти. При этом, однако, обе стороны сохраняли за собой право налагать по своему усмотрению консомационные пошлины, т.е. сборы, которые имелось в виду взимать при выпуске товаров на внутренний рынок (наряду с пограничными пошлинами){596}.
Эта прибавка как будто уничтожает в значительной мере смысл соглашения, ибо дает возможность сторонам в форме консомационных пошлин проводить все те стеснения привоза, которые не могут быть осуществлены при помощи пограничных пошлин. Но, во всяком случае, всякого рода запрещения привоза в силу конвенции отменяются, в частности запрещения привоза шерстяных, льняных и кожаных товаров; между тем действовавшим у нас в то время тарифом 1816 г. почти все эти товары были запрещены к ввозу.
Соответственно этому и был издан в 1819 г. новый таможенный тариф, который согласовался с выработанными конвенцией пошлинами и который хотя и не отличался умеренностью ставок, но все же не содержал никаких запрещений привоза, т.е. нарушал обещание, данное промышленникам при опубликовании тарифа 1816 г., не дозволять привоза большинства промышленных изделий ранее чем по истечении 12 лет. Неудивительно, что среди русских промышленников, привыкших к тому, что иностранные фабрикаты не могут привозиться в пределы страны, раздались вопли и жалобы на то, что все гибнет. Государство, восклицали они, оказывает поощрение произведениям других стран, а собственные предприятия его должны закрыться. Земледелие без рынка, промышленность без охраны должны заглохнуть, монеты уйти за границу, самые солидные предприниматели не могут этого выдержать{597}.
Эту точку зрения усваивает себе вскоре и правительство, и граф Нессельроде (министр иностранных дел) поручает русскому посланнику в Берлине Алонеусу добиться у прусского короля изменения этой столь вредной конвенции, ссылаясь на то, что «наше земледелие падает, а наша зарождающаяся промышленность умрет в колыбели, потому что, с установлением в 1818 г. вольностей, все иностранные промышленности, ее соперницы, стали создавать ей такую конкуренцию, какой она еще не в состоянии выдержать». Ввиду неудач, постигших Алонеуса, Александр I собственноручно написал письмо прусскому королю, указывая на то, что другие страны не отказались от запретительной системы, и России, одной оставшейся верной началам, провозглашенным Венским конгрессом, приходится приносить большие жертвы{598}.
Не ожидая ответа короля, русское правительство отменило конвенцию 1818 г. собственной властью и издало в 1822 г. новый тариф, который возвращается почти целиком к постановлениям тарифа 1816 г. с теми же многочисленными запрещениями и высокими ставками, причем таможенная черта между Россией и Польшей, уничтоженная тарифом 1819 г., была вновь восстановлена. Что же касается принятых на себя по отношению к Пруссии обязательств, то правительство, буквально толкуя акт 1818 г., утверждало, что последний не допускает запрещения привоза и обложения повышенной пошлиной только прусских льняных, шерстяных и кожевенных изделий. Поэтому прусские товары этого рода, привозимые при свидетельствах о происхождении, будут пропускаться в Россию (по общему правилу эти товары запрещались) с уплатой установленной в конвенции пошлины, но в целях устранения контрабанды лишь в количестве, соответствующем тому, какое Пруссия в состоянии производить для вывоза в Россию и Польшу. Это количество и было установлено. Само собой разумеется, что в таком ограничении заключалось нарушение конвенции, как и в запрещении привоза прочих прусских товаров. Первоначально предполагалось допустить привоз всех изделий прусского происхождения в определенном количестве, но впоследствии и это не было выполнено{599}.
Неудивительно, что Пруссия возмущалась такой односторонней отменой конвенции и никак не хотела примириться с этим как с совершившимся фактом.
Несмотря на это, в 1825 г. была заключена с Пруссией новая конвенция о торговле и судоходстве{600}, ст. 1 которой гласила, что «с российскими и польскими подданными в Пруссии, а равно с прусскими подданными в России и Польше, поступаемо будет в торговых сношениях точно так же, как и с природными жителями». Однако точнее эти права не поясняются. Согласно ст. 19, транзит через Польшу — в этом заключалось главное значение договора — признается вполне свободным по всем направлениям. Ст. 9 определяет, что в отношении привоза товаров должны применяться общие тарифные постановления каждого государства, «напротив же, никто не может иметь права на особенные условия, содержащиеся в частных конвенциях, которые заключены уже или впредь заключены будут одной из договаривающихся сторон с какой-либо посторонней державой». Этим устанавливалась неприменимость так называемого принципа наибольшего благоприятствования, согласно которому льготы, предоставленные какой-либо третьей державе, распространяются и на договаривающиеся стороны{601}. Эти льготы их совершенно не касаются (такое постановление содержалось и в конвенции с Австрией 1818 г., ст. 25 — «за исключением только изъятий и преимуществ, данных по условиям особенных конвенций»){602}. Впрочем, таких специальных льгот оказывалось весьма мало, они составляли на практике исключение. К договору был приложен тариф транзитных пошлин, взимаемых со всевозможных товаров, но о каком-либо тарифе привозных пошлин уже речи не было. Конвенция 1818 г. в этом отношении составляла исключительное явление в течение всей первой половины XIX ст. Результаты ее показали невозможность установления конвенционных тарифов в эту эпоху.
Запретительный характер наш таможенный тариф сохраняет и в дальнейшие десятилетия — 20-е, 30-е, 40-е годы. Такой строго охранительной системы придерживался граф Канкрин, который в течение двух десятилетий стоял во главе Министерства финансов. Хотя он и находил запрещения привоза нецелесообразными, так как они лишают русскую промышленность возможности получать образцы и примеры для усовершенствований, а казна на них теряет таможенный доход и, наконец, поощряется контрабанда, и предпочитал запрещениям высокие ставки: все же и этот принцип замены прежних запрещений привоза высокими охранительными пошлинами он проводил лишь отчасти. В 1836 и 1838 гг. были, правда, упразднены различные запрещения, в особенности же много их исчезло с введением нового тарифа 1841 г., но все это касалось лишь предметов второстепенной важности, тогда как в основных отраслях производства они сохранились по-прежнему. Так, еще в 40-х годах находим запрещения привоза сахара-рафинада, различных видов пушнины, фарфоровой посуды, зеркал, свечей, материй набивных бумажных и полубумажных, разных шерстяных тканей, многих сортов полотна, шелковых материй, шляп, готового платья и белья; запрещены были также железо и чугун и многочисленные изделия из них, как, например, проволочные и лужевые, клинки, ножи, вилки, замки, щипцы и другие подобные предметы.
