Читаем без скачивания Ныряющие в темноту - Роберт Кэрсон

— Сколько им тогда было? — спросил Чаттертон.

Колер прикинул.

— Там было двадцать четыре человека моложе двадцати, — сказал он. — Самый молодой — Отто Бризиус. Когда «U-869» вышла в поход, ему было семнадцать.

— Мы проплывали мимо этих парней, натыкаясь на их кости в течение трех сезонов, и понятия не имели, кто они, — сказал Чаттертон. — Теперь мы их знаем.

Известие о радиоперехвате распространилось по всему сообществу исследователей истории подводного флота. Для многих экспертов тайна подлодки из Нью-Джерси была теперь решена: изначально направлявшаяся в Нью-Йорк, субмарина не приняла новый приказ о переходе к Гибралтару, продолжила поход к Нью-Джерси, где и затонула.

Чаттертон и Колер также полагали, что загадка решена. Но они еще не были готовы закрыть последнюю главу книги о «U-869». Останки все еще не выдали доказательств, которые окончательно подтвердили бы ее принадлежность. Самые рьяные скептики могли все еще утверждать, что «U-Who» была на самом деле «U-857», как ранее предполагали ныряльщики, поскольку «U-857», как бы там ни было, пропала в районе восточного побережья США, и нет никаких данных о ее гибели. Те же самые скептики утверждали, что нож Хоренбурга был украден или утерян и оказался в результате на «U-857», поскольку эта субмарина стояла на причале рядом с «U-869» в Норвегии накануне выхода в боевое патрулирование. Это все заставило Чаттертона и Колера задуматься. До тех пор, пока они не найдут на лодке бирку с номером «U-869» или табличку производителя с заводским номером корабля, никто не может заключить с полной уверенностью, что затонувшая подлодка — это именно «U-869».

Чаттертон и Колер приняли решение — вернуться на место кораблекрушения.

Их знакомые ныряльщики были в ужасе — три человека погибли во время погружений к подлодке, другие находились на волосок от смерти, не осталось никаких доступных зон для обследования. «Ребята, вы же знаете, что это „U-869“, — убеждали их друзья. — Никто этого не оспаривает. Вы заново переписали историю, так зачем рисковать жизнью?»

Чаттертон и Колер отвечали на это в унисон: «Нам это нужно знать самим».

Для Чаттертона предать теперь «U-Who» было все равно, что предать самого себя. Годами он жил и нырял, руководствуясь жестким набором принципов и верой в то, что каждодневный труд, упорство, тщательная подготовка, творческий подход и видение — свойства ныряльщика и мужчины. Он перенес свою жизненную философию на подводное плавание и стал одним из лучших в мире ныряльщиков. Он проникся духом ныряльщиков в жизни во имя достижения благородных целей. Он не мог оставить «U-Who», не разгадав ее тайны.

Для Колера «U-Who» превратилась из места, полного трофеев, в аспект морального долга. Единственный среди ныряльщиков, он считал своей непреложной обязанностью установить имена погибших членов команды субмарины и связаться с их семьями. Так же, как и Чаттертон, он был теперь уверен, что «U-Who» — это «U-869». Но он не мог объявить Нойербургам, или Брандтам, или семье Хоренбурга, что он «вполне уверен», что их братья и сыновья погибли у берегов Нью-Джерси, что «U-869» затонула, «по всей вероятности», в американских водах, а не около берегов Африки. Он тоже отметил в календаре летние дни, когда он снова спустится к «U-Who». Он не оставит больше вопросительных знаков над могилой этих людей, ведь даже будучи мальчишкой, он не мог видеть, как в воде оставляли мертвые тела. Он будет искать бирку или другое неоспоримое доказательство, он даст мертвым покой, а их семьям воздаст достойные почести.

Был еще и последний мотив, который заставлял Чаттертона и Колера вновь идти к «U-Who», — тот, который они обговорили в мельчайших деталях. Они возрождали историю и намеревались сделать все абсолютно правильно. Снова и снова в ходе своих исследований они с изумлением открывали для себя, что историки ошибались, книги грешили против истины, эксперты давали неверные заключения. «U-Who» предоставляла им шанс собственноручно переписать историю. Они сделают это безукоризненно, или им за это вообще лучше не браться.

Весной 1994 года, как только начался сезон погружений, Чаттертон решил прорваться в другие отсеки «U-Who». Предыдущий сезон был для ныряльщиков самым удачным — они достали великолепные трофеи и проникли в еще неисследованные пространства. Но он также завел Чаттертона в тупик, поскольку все доступные отсеки на субмарине были прочесаны несколько раз. Все версии о том, где можно найти опознавательную бирку или маркировку, были опробованы. Чаттертон рисовал схемы на салфетках в кафе, но обнаружил, что они совпадают с теми, что он чертил в 1991 году. Он снова намеревался рассмотреть элементы порядка в случайном нагромождении обломков, но не мог представить себе неисследованные места подлодки, где он мог бы применить свое мастерство. Апрель начал омрачаться для Чаттертона из-за его неспособности составить новый план. Часто ночью, когда жена спала рядом, Чаттертон лежал на спине, глядя в потолок и думая, почему его способность видеть затонувший корабль так, как не могли видеть его другие, подводит именно тогда, когда она ему необходима более всего.

Это были времена, когда Колер представлялся ему посланцем небес. Чаттертон слышал телефонный звонок, получал факс или видел грузовик компании «Фокс Гласс» на дорожке, ведущей к его дому, и это всегда был Колер — вдохновляющий, уговаривающий, хлопающий его по плечу, настаивающий, говорящий с сочным бруклинским акцентом, с удивлением выслушивающий стенания Чаттертона.

— Знаешь что, Джон, — говорил Колер в таких случаях, — не хочу быть грубым, но скажи мне: какого черта ты делаешь? Что с тобой? Нас ничто не остановит! Мы ведь мужики! Я сегодня же иду к подлодке. Сейчас апрель, и там, черт возьми, уже плюс сорок. И я потащу тебя с собой за шкирку, и мы придумаем план, пока будем закреплять якорный канат, если так будет надо. Кто-то должен поднять бирку с номером с этого затонувшего корабля. Ты собираешься сидеть здесь и распускать нюни, пока это сделает один из парней Белинды? Ты хочешь увидеть, как бирка прилипнет к ластам какого-то салаги, который сразу станет знаменитым? Мы это сделаем. Мы — эти парни.

— Спасибо, Ричи, — говорил на это Чаттертон. — Ты именно тот, кто мне сейчас нужнее всего.

После этого Чаттертон брал ручку, салфетку и начинал чертить новый план.

Когда Атлантика согрелась, Колер еще сильнее затосковал по семье. Он до сих пор полностью не осознавал ни того, какое счастье приносило ему отцовство, ни того, как эта роль укрепляла его самосознание. Годами он считал себя ныряльщиком. Теперь, когда дети привыкали к новой жизни и новым взрослым людям в своем новом доме, Колер понял, что осознает себя больше всего именно отцом. «Не могу жить без детей, — говорил он сам себе. — Я люблю детей больше, чем подводное плавание. Я люблю детей больше всего на свете. Я сделаю все, чтобы вернуться к ним».

Колер начал размышлять о том, что невозможно. Он позвонил Чаттертону и назначил встречу в «Скоттиз». Колер смотрел в стакан мартини и говорил Чаттертону, что первым условием примирения с Фелицией будет его отказ от погружений. Чаттертон пристально на него смотрел.

— Ультиматумы — неверное средство, — сказал Чаттертон. — Семья долго не продержится, если кто-то один говорит: нам с тобой будет очень хорошо вместе, если ты сделаешь так, как я скажу. Она хочет, чтобы ты бросил подводное плавание? Только это одно говорит о том, что Фелиция не знает, из чего ты сделан. Подводное плавание — это твоя душа. Как ты сможешь отказаться от собственной души?

— Это ради семьи, — отвечал Колер. — Если мне придется бросить погружения, чтобы спасти семью, я это сделаю.

— Отлично, Ричи, — сказал Чаттертон, помрачнев. — Ты близок к окончательной разгадке тайны субмарины и собираешься уйти.

— Если я брошу погружения, это затронет и тебя, я знаю.

— Да забудь ты про меня! — вспылил Чаттертон. — Ты ныряльщик, вот ты кто.

Минуту оба молчали.

— Мне надо жить дальше, Джон, — сказал Колер. — Я люблю своих детей, а они уже привыкают жить без меня. Мне действительно надо над этим задуматься: Чаттертон теперь все реже виделся с Колером. Раньше, в минуты сомнений, когда Чаттертон представить себе не мог, какой отсек субмарины надо обследовать, Колер всегда появлялся и поддерживал огонь его искательства. А теперь была тишина. Однажды летним вечером, сидя за письменным столом у себя в кабинете, Колер достал заряженный пистолет девятого калибра. Он был ныряльщиком — вот кем он был. Ему нужна была его семья и дети. Он был отцом — вот кем он был. Он положил палец на курок и поднес пистолет ближе. Миллионы образов пронеслись в его мозгу, как кино, которое прокручивал барабан проектора. Застрелиться в висок или в рот? Он был ныряльщиком — вот кем он был. Это больно? Мужчине нужна его семья. Дети должны знать своего отца. Он посмотрел на фотографию детей, стоявшую на письменном столе. Если он убьет себя, они вырастут только с мнением Фелиции о том, кем он был, — только ее мнением. Они так и не узнают его на самом деле, а его окровавленная голова будет лишь доказательством того, что она непременно им скажет: папа был неудачником, который бросил семью. Он пристальнее вгляделся в фото: «Я хочу ощущать запах волос моей дочери, я хочу научить сына ездить на мопеде, я скучаю без них», — и убрал пистолет в ящик стола.