оценках. Я читал и читал, трудился не покладая рук, но без Билла и Бада, моих переводчиков, постоянно терялся. «Генрих IV, Часть первая»? Понятия не имею, о чем они там толкуют! А ведь это просто мужчины, болтающие за стойкой бара. Как можно не понять обычные пьяные разговоры? Дальше шел Фукидид. Господи! Мне хотелось забраться внутрь книги и надавать старому пердуну по роже. Мне хотелось крикнуть ему: Ну же, разродись ты хоть каким-нибудь выводом! Я заучил одно предложение из его истории Пелопоннесской войны, более длинное, чем сама война: «Для истинного инициатора покорения народа принципиальным является не исполнитель непосредственно, а власть, которая позволяет обзавестись средствами, чтобы его предупредить». Сколько бы раз я его ни повторял, оно все равно не имело в моих глазах смысла, поэтому я продолжал пережевывать слова Фукидида у себя в голове или бормотать под нос, как Джоуи Ди. А теперь еще Фома Аквинский! Он типа изменил мир, выведя логическое доказательство существования Бога, но даже изучив его аргументы, я этого доказательства в упор не видел. Где доказательство? Я верил в Бога, но не находил ни доказательства, ни даже попытки его сформулировать. И это – основной постулат веры?
И самым худшим, вопиющим тут было то, что мне приходилось учить вдвое больше, чем моим однокурсникам, потому что я записался на чертово «Направляемое обучение».
Видимо, на какое-то время я погрузился в эти мысли, потому что дядя Чарли щелкнул пальцами у меня перед лицом. Я моргнул и вспомнил, что он задал мне вопрос. Что сложного? Мне хотелось ему ответить, но я не мог, и не потому, что стеснялся, а потому, что был пьян, откровенно и беспробудно, осознавая при этом всю восхитительную прелесть опьянения и молодости. Я всегда буду помнить тот момент, хоть и напился чуть ли не сильнее всего в жизни, с его полным отсутствием тревог и страхов. Я рассказывал о своих проблемах, но у меня не было проблем. За исключением одной. Я не мог выговаривать слова. Дядя Чарли все еще таращился на меня – Что сложного? – поэтому я пробормотал что-то насчет Фомы Аквинского, вроде «Ффффома этот настоящий зассссранец». Дядя Чарли усмехнулся, я усмехнулся, и оба мы притворились – или взаправду поверили, – что поговорили как мужчина с мужчиной.
– Закрываемся, – сказал он.
Я взял со стойки свои деньги, поднял чемодан и вышел за дверь. В кармане у меня лежал блокнот с записками про Спортсмена и всех остальных, плюс на девяносто семь долларов больше, чем по прибытии, и мужчины в баре, включая Стива, признали меня ровней. Такой день рождения мне не забыть. Кто-то проводил меня к выходу, наверное, Спортсмен. Или его тень. Когда я ступал в бледно-розовый рассвет, в баре раздалось:
– Приходи еще, пацан!
Вряд ли они расслышали – и смогли разобрать, – мой ответ.
– Я пир-иду, – сказал я. – Пир-иду.
Глава 23. Бедовый
Второй год будет легче, клялась моя мама. Держись, настаивала она. Старайся изо всех сил. Благодаря «Направляемому обучению» и профессору Люциферу, предсказывала она, оценки у меня точно станут лучше.
Мне не хватало духу сказать ей, что все попытки бессмысленны, потому что мой мозг ущербный. Старания лишний раз это доказывают и усугубляют проблему. Я словно давлю на газ, когда двигатель и так уже залило. Я не мог признаться маме, что из Йеля меня, скорее всего, выгонят, и редкий шанс, за который она заплатила своей атрофированной правой рукой, будет растрачен впустую.
Класс, заключил я, не моя территория. А вот бар – да. После того как мне исполнилось восемнадцать, я решил, что бары – единственное место, где я нисколько не уступаю однокурсникам, и они тоже так считали. Когда мы ходили вместе выпить, я заметно поднимался в их глазах. Хоть я и поступил в Йель, добиться принятия мне никак не удавалось, и я приближался к нему лишь тогда, когда мы с парой друзей сидели за коктейлем.
В отличие от «Публиканов», бары Нью-Хейвена брали плату за напитки. Мне требовался источник доходов, и немедленно, иначе я лишился бы своих новоприобретенных друзей так же быстро, как завел их, а эта мысль пугала меня даже больше, чем перспектива отчисления. Я попытался устроиться в одну из студенческих столовых, но платили там мало, и мне совсем не хотелось надевать – как выразился один мой приятель, – Бумажный Колпак Нищеты. Я подавал заявления в библиотеки, но тамошние вакансии считались самыми престижными, и их быстро занимали. И тут меня осенило. Надо начать собственный бизнес – прачечную (спасибо бабушке, научившей меня пользоваться паровым утюгом). Пущу по кампусу слух, что организовано новое студенческое предприятие. Стирка сорочек в тот же день, по пятьдесят центов за штуку. Я едва не назвал свой бизнес «Воротничок Мёрингера», но один из друзей предусмотрительно меня отговорил.
Отклик оказался бурным. Парни, как Санты-Клаусы, волокли ко мне мешки, распухшие от сорочек, и вскоре я стоял за гладильной доской по несколько часов в день – куча работы за скромную мзду, – но альтернативой было лишиться компании и сидеть дома, пока они развлекаются по барам и ночным клубам, а этого я допустить никак не мог.
Моим лучшим клиентом был Бейард, такой же второкурсник, превосходство которого надо мной по всем статьям отражалось даже в мелодичном звучании его имени. Я знал лишь одного другого Бейарда – Бейарда Свопа, поместье которого послужило прообразом для владений Бьюкенена в «Великом Гэтсби». Высокий, светловолосый, безупречный, йельский Бейард играл в поло, имел собственный смокинг и мог похвастаться родословной, восходящей чуть ли не до гугенотов. В Йель он готовился в одной из самых именитых старших школ, а одевался так, словно только что вышел
