…он же снимает с губ шоколадную крошку и смеется.
А призраки, подобравшиеся к зеркалам, следят. Молчат.
Благословляют ли?
– И что дальше?
…этой ночью нельзя спать.
– Что-нибудь…
И камин вспыхивает за камином, возвращая в дом тепло.
– Будешь?
Темное тягучее вино, больше похожее на деготь. Оно холодно, и все-таки согревает, оставляя на языке вкус зимы.
Для двоих.
На двоих. Бутыль. И стол. Ваза с жареным миндалем. Остатки зимнего пирога, из которого Брокк целеустремленно выковыривает изюм.
– Что? – Он смущается под взглядом. – Я его просто не люблю. Ты куда?
– Я… скоро.
Кэри подхватывает с тарелки изюмину. И на удивленный взгляд отвечает:
– Что? Ты же все равно его не любишь.
В ее комнате холодно, стыло. Троица свечей оживает под прикосновением. Новорожденное пламя разгоняет тени, и они отползают к погасшему камину. Висит шелковая лента колокольчика, но Кэри, протянувшая было к ней руку, останавливается. Сегодня она справится сама. Ей несложно расстегнуть дюжину обтянутых шелком пуговиц. Платье съезжает, а следом, белым на черное, падает нижняя рубашка.
Зябко.
Стыло. И изморозь на стекле… и страшно, до ноющей боли в груди, страшно. Есть еще время отступить… отложить… не сегодня, а…
Беззвучно отворяется дверь старого шкафа, и лавандовый запах тревожит, подстегивая. Страх уйдет, а что останется?
…город, который застыл в ночь Перелома?
От выпитого вина легко и голова кружится, и Кэри встает на цыпочки, тянется… где-то здесь она прятала, нет, не прятала, просто отложила до поры, до времени… на всякий случай.
Белая ткань, невесомая.
Стыдно.
И холодно. Кружево колется, царапает шею… наверное, Кэри все-таки пьяна, если решается на такое. Главное, дойти, не замерзнув, а потом… согреет ведь.
Конечно.
Или переломная ночь переломает и Кэри.
Так тоже случается, но… на руках тяжелые браслеты из темного первого золота. И княжий венец пришелся впору… остались мелочь – решиться и переступить порог.
Дверь открывают с той стороны.
– Кэри, ты…
– Я.
И старое зеркало, в котором тонут отражения свечей.
– Ты… – Брокк замолкает.
Любит?
Не любит…
Отвернется и уйдет, ничего не сказав, но слова и не нужны. Кэри поймет по глазам.
– Решила тебя соблазнить.
Пьяна. Определенно. Вином, огнем и шоколадом: темная крошка прилипла к его губе, и Кэри не способна отвести от нее взгляд.
– Кэр-р-ри…
Сейчас ее имя звучит очень… странно.
– Кэр-р-ри. – И кружево ложится под металлическими пальцами, словно сдается. – Соблазнить, значит?
И жарко становится. У него на руках жарко. И уютно.
– А носки зачем?
Носки? И вправду носки снять забыла, толстые, вязаные, и съехали некрасивыми складками.
– Смеешься, да? – Кэри уперлась в грудь ладонями.
– Не смеюсь. – Отпускать ее Брокк не собирался. – Я предельно серьезен. Не каждый день меня собственная жена соблазняет.
– Ночь.
– Извини, не каждую ночь…
В его комнате горел камин. И кровать, казавшаяся прежде огромной, стала вдруг тесна, если для двоих, конечно… нет, места еще хватало.
И времени. Ночь длинная.
А ткань тонкая, хрустит под его пальцами, мнется и царапает кожу.
– Что ты делаешь?
– Соблазняюсь.
– Нет, ты на меня смотришь!
– Смотрю, – не стал спорить Брокк. – И соблазнаюсь.
– Вот так?!
– А как еще?
– Я не знаю…
– Я знаю. Кэр-р-ри… от тебя вином пахнет. И еще ежевикой. Шоколадом немного тоже, но ежевикой больше… или это земляника? Летом… и жизнью. От моей жены пахнет жизнью.
– Бестолочь.
– Наверное, иначе раньше бы понял. Кэри, не надо бояться…
– Я не боюсь.
Почти.
Ночь длинная, самая длинная в году, но все-таки страшно, вдруг да не хватит времени.
Глава 27
Темная ночь.
Мертвая.
И чернота Шеффолк-холла за оградой, острые пики которой упираются, казалось бы, в самое небо. Прутья покрыты льдом и лоснятся, за ними – дичающий сад. И массивный уродливый дом.
Холодно.
Ветер продувает пальто насквозь, и Кейрен отчаянно мерзнет. Он наблюдает за домом давно, и не только за ним, но и за жерловинами улиц, выходящих на Шеффолк-холл.
Стерегут.
Изнутри. Снаружи. Но усердно, и мальчишки в лохмотьях, что вертятся возле ограды, не решаясь, однако соваться на ту сторону, то и дело свистят. Свист резкий, переливчатый, и на него отвечают тоже свистом, но уже из темноты домов.
Сколько у него людей?
Сколько бы ни было, лезть в открытую не стоит. И Кейрен со вздохом взялся за пальто. Его он спрятал под крыльцо дома, выглядевшего нежилым. Туда же отправил штаны и рубаху, со вздохом потянувшись к исконной жиле. Она отозвалась легко, хлынув на зов, захлестнув жаром и силой, накрыв с головой. Пламя, такое вдруг близкое, переплавило тело, бросив под ноги совершенно иной, расписанный запахами мир.
…трое.
…нет, четверо, но четвертый след слабый, он обрывается у самой решетки. А мальчишка дремлет, спрятавшись за телегу водовоза. Он просыпается лишь затем, чтобы сигнал подать и вновь закрывает глаза.
Пусть спит.
…пахнет сырой землей. И водой.
Кострами.
Собаками, что скрыты по ту сторону ограды. Чтобы перебраться через нее, приходится вновь стать человеком, ненадолго, но и это малое время Кейрен ощущает себя слабым. Он карабкается, цепляясь за скользкие прутья, почти съезжая по ним, и острые пики норовят проткнуть живот. Холодное железо, позабыв о родстве, раздирает бок, и боль эта заставляет стиснуть зубы и собраться.
Поймают – будет больнее.
На той стороне – темнота. И снег, на котором останутся следы… нет, ветер разгулялся, помогает, тянет белые хвосты поземки, и значит, повезло.
Встать на четыре лапы, лизнуть саднящий бок. Запах крови привлечет собак, и Кейрен спешит уйти от ограды. Он больше не крадется – в причудливом диком саду полно теней, одной больше, одной меньше… не беда. Старые каштаны пахнут зимой, и гибкие хлыстовины лещины смерзаются, склеиваются друг с другом, становясь еще одной стеной. В ней, в буром зимнем лабиринте, его нагоняют. Кейрен слышит псов издали, тяжелый запах мокрой шерсти зверя, и голоса.
Низкий рык – предупреждением.
И стая заступает путь.
Волкодавы, косматые, полудикие, стоят полукругом, оскалившись. И Кейрен скалится в ответ.
Прочь.
С дороги.
Не пропустят. Вожак, с обкорнанными ушами, подбирается к чужаку. Его гонит приказ и право: Кейрен на чужой территории и должен уйти.
А он стоит. Ждет. Подпускает близко и бьет наотмашь, хвостом, как плетью, не по косматому боку, такие удары пес выдержит, но по морде, по глазам. И прежде чем волкодав успевает опомниться, впивается в горло, подбрасывает массивное тело, словно оно не весит ничего.
Шерсть забивает глотку. Слюна вдруг кислой становится, а пес, упав, скулит, скребет лапами, пытаясь отползти. Протянет он недолго.
Кейрен, повернувшись к стае, рычит, глухо, низко, и голос его заставляет псов отступить.
Прочь.
В пустой зимний лабиринт сада.
А Кейрену к дому надобно, от которого тянет дымом. Людьми. Человеком, чей запах вызывает приступы ярости. Зверь Кейрена сам выбирает дорогу, пробираясь сквозь хитросплетения ветвей, ближе к стене, поросшей плющом. Он, как и ограда, заледенел и выглядит до отвращения ненадежным.
…западное крыло.
Третье окно от реки, если он правильно рассчитал и старуха ничего не напутала со своим шарфиком. И Кейрен, лизнув бок, все еще саднящий, раздражающий, обернулся.
Дорога плюща. Романтический подвиг во имя короны… и прав полковник в том, что если рисковать, то одной головой. Вытаскивать не станут.
А стена высокая, отвесная. Стебли хрустят, впиваются в руки, царапают. И еще ветер в спину бьет, прижимая к ледяному камню.
– Р-романтика п-полная. – Кейрен повис, упираясь кончиками пальцев во фриз, который снизу гляделся довольно-таки ненадежным. И камень крошился, сыпался, но держал.
Пока еще.
Под руками – стебли не то плюща, не то винограда, но приросшие к стене, но как-то неплотно приросшие. И тоже хрустят. А сами стены, выщербленные, древние, льдом глазурованные. Не вцепишься.
И дышать через раз получается.
Забираться выше. Второй этаж и широкие подоконники случайной передышкой. За стеклами темно, дом выглядит вовсе не жилым… выше надо, пока не околел. Выкатившаяся луна, затертая с одной стороны, грязная какая-то, повисла над Кейреном, поторапливая. Снова камень. И ветви, все более тонкие, ненадежные. Подоконник, достаточно широкий, чтобы поместиться. И что за беда, если приходится сжиматься, втискиваясь в узкую бойницу окна. Слава жиле, хотя бы решеткой не забрано. Кейрен прилипает к стеклу, пытаясь разглядеть хоть что-то, дышит, топит лед остатками своего тепла. И вода течет по пальцам, рождая судорогу. А все равно по ту сторону темно, или же стекла в Шеффолк-холле толстые, древние, как и сам дом. Сквозь такие и днем-то вряд ли что разглядишь. И пора бы решиться.
