Несмотря на это табу, и евреи, и неевреи в Венгрии продолжали воспринимать евреев как отдельную группу. В рамках социалистической системы это различие может быть понято только в сочетании с более тонкими факторами, такими как межгрупповые браки и неформальные отношения [Kovács 1984]. Вопреки сильной тенденции к ассимиляции и официальному «молчанию», «еврейский вопрос» по-прежнему оставался важнейшей проблемой; однако для той эпохи характерно, что подобная тема могла существовать только в неформальных «серых зонах», и – как будет показано ниже при анализе наших интервью бывших участников отдыха в Банке – она вызывала сильные и обычно противоречивые эмоции.
В своих глубоких, основанных на интервью качественных исследованиях, проведенных во второй половине 80-х годов836, Андраш Ковач и Ференц Эрёш [Kovács 1984; Kovács 1992; Kovács 2008; Erős et al. 1985; Erős 1992] решили выяснить, что скрывалось за этим публичным молчанием. Как воспринимать социальную группу, определяемую как «евреи» в ежедневных неформальных переживаниях и взаимодействиях, но для которой не характерны формообразующие стратегии (образ жизни, ценности, способы взаимодействия и т.д.), типичные для религиозных традиционных еврейских общин в обществах другого типа? Другими словами: если в социалистической Венгрии нет религиозных евреев, то почему там все еще есть «евреи» [Kovács 2008]?
Исследование подтвердило гипотезу о том, что идентичность венгерских евреев была намного сильнее связана с историческими переживаниями трагических событий Второй мировой войны, чем собственно с еврейскими традициями. Еврейские и нееврейские группы венгерского общества по-разному реагировали на социальные и политические изменения, и это укрепляло их разделение и не способствовало разрешению старых травматических узлов [Kovács 1984]. Среди этих исторических переживаний с точки зрения нашего исследования самым существенным было отношение к новым политическим системам – сначала той, что сложилась после 1945 года, а после – к той, что возникла после 1948-го.
В целом можно считать, что значительная часть венгерских евреев была скорее заинтересована в поддержании описанного выше status quo. Для значительной части евреев идентификация с идеологией новой системы давала возможность продолжить их прерванную ассимиляцию837. Коммунистическая идеология связывала антисемитизм с другими несправедливостями классового общества. Следовательно, поскольку коммунизм обещал ослабить все формы обособленного выделения каких-либо групп, включая и национальные, «еврейский вопрос» – различие между евреями и неевреями – должен был раз и навсегда уйти в прошлое. Для многих евреев тот факт, что новая возможность ассимиляции предлагалась влиятельной политической силой, придавал ей дополнительную привлекательность и предоставлял возможность выбрать один из многих уровней идентификации – от идеи реванша и восстановления справедливости до фанатичного исповедания коммунистической идеологии [Kovács 1984].
Принимавшие коммунистическую идеологию евреи обычно были невосприимчивы к факторам, которые традиционно включались в число «еврейских обид»: их включение в новую элиту предполагало разрыв с еврейским (само)сознанием. В то же время для другой еврейской страты социализм означал новые по сравнению с уже полученными во время войны травмами потери: потерю статуса, депортацию или наказание за их участие в сионистском движении. Исследование выявило и другой частично связанный с описанным выше психологический комплекс, который также оказывал сильное воздействие на формирование идентичности:
Кажется, для тех интервьюируемых, которые были воспитаны в ассимилированных семьях, их еврейство было не <…> состоянием, которое они могли бы так или иначе определить в соответствии с той ролью, которую оно играло в их жизни, а задачей, с которой им следовало справиться. Многие чувствовали, что их окружение не воспринимало их как евреев в том смысле и в той мере, в каких они сами себя таковыми считали, и они переживали это различие как стигматизацию [Kovács 2008: 11].
Исследование Ковача резко высветило те механизмы, с помощью которых замалчиваемые и подавляемые потери и травмы выживших родителей в дополнение к «молчаливой» стигматизации различий делали самоощущение евреев послевоенного поколения проблематичным, а иногда и патологическим.
Возвращаясь к вопросу о том, каким образом в социалистической Венгрии существовали евреи, если еврейская идентичность была отделена от любых публично обсуждаемых вопросов, стоит процитировать одного из руководителей упомянутого выше исследования:
…Нас интересовало, насколько возможно генерализировать наши личные эмоции и переживания. Если выяснится, что мы не одиноки с нашими смутными мыслями и необъяснимыми чувствами по поводу нашего еврейства, то, значит, в конце концов, существует определенная община или группа, с которой мы можем себя сравнивать, а следовательно, мы оказываемся способны создать более осязаемые рамки для своей идентичности [Erős 1992: 86].
В нашем исследовании мы попытались определить «культурную/интеллектуальную элиту» 1960-х годов на основании ее специфического габитуса, прежде всего описывая ее вкусы, формы потребления культуры, отношения к другим общественным группам и к государственной власти. «Насыщенное описание» летнего отдыха в Банке нужно для того, чтобы выявить источники, породившие сознание исключительности и сложные способы определения социальных границ в неформальном пространстве общения, укрытом от унифицирующих амбиций социалистического режима.
Мы считаем, что с наступлением венгерской «оттепели» и формированием более терпимого отношения к той деятельности, которая раньше считалась незаконной и неофициальной, были определены новые правила, дававшие возможность заново провести границы между социальными группами и постепенно утвердить различия между ними. Неупоминавшееся, замалчивавшееся еврейство участников летнего отдыха или, точнее, скрытая общность евреев в социалистической Венгрии, опиравшаяся на специфические «смутные мысли и необъяснимые чувства», сыграла важнейшую роль в тех «тонких различиях», которые действовали во время летнего отдыха в Банке.
3. Анализ ситуации: летний отдых в Банке
Наше исследование сосредоточилось на трех пересекающихся темах.
1) Рассказы о семьях, детстве, неформальной и семейной социализации тех детей, которые приезжали на летний отдых в Банк, а также нарративные паттерны интеллектуальных биографических повествований.
2) Создание нарратива еврейской идентичности детьми того поколения, которое в Венгрии пережило Холокост.
3) Социальная история прогрессивной педагогики в Венгрии между двумя мировыми войнами и трансформация социально-политических значений, которые приобрели в Венгрии принципы прогрессивной педагогики.
В этой статье мы сосредоточимся прежде всего на первой и второй сферах нашего исследования.
Для того чтобы постепенно понять особые смыслы реальности Банка, необходимо прежде всего дать историческую информацию об этом пространстве летнего отдыха838. Мы рассмотрим эту информацию в контексте социально-политических условий существования банкийской институции, а также ее социальных функций. Особенности жизни в Банке будут проясняться при обсуждении внутренней периодизации нарративов об «исторических переломах» в «королевстве» и при фиксировании изменчивости и постоянства стратегий в отношении интеллектуальных истоков и еврейской идентичности в биографических рассказах, в частности – в рассказах о летнем отдыхе в Банке. Мы покажем, что темы исторических переломов и еврейской идентичности теснейшим образом связаны между собой и выполняют в нарративах роль ключевых структурирующих моментов.
Таблица 1
Статистика интервью: поколения отдыхавших в Банке
3.1. Предыстория: венгерская педагогика 1920 – 1940-х годовПедагогические принципы Банка глубоко укоренены в социально-политическом и институциональном аспектах жизни Будапешта 1920 – 1930-х годов. Эстер Левелеки родилась в 1917 году в смешанной семье. Ее отец был управляющим на химическом заводе. Его ассимиляторская стратегия (во многих отношениях типичная) была настолько последовательной, что он крестил детей в протестантизм, чтобы они не испытывали проблем из-за своего еврейского происхождения; по той же причине семья в 1934 году сменила фамилию с Лёвентритт на Левелеки. Окончив католический учительский колледж, Эстер поступила свою первую работу – в частной начальной школе Марты Мюллер, в то время – один из центров прогрессивной педагогики, пользовавшихся известностью за пределами Венгрии839.
