Она подошла к мужу, держа девочку на руках. Ее назвали в честь матери. Волосы у нее были цвета темного золота и голубые глаза, как у котенка. Она оказалась беспокойной – такого крика Симону слышать не приходилось. Еще одна Джудит и Аделаида, решил он. Кровь Завоевателя в этом роду сильнее всего проявлялась в женщинах.
Симон взял ребенка из рук жены и, молясь, чтобы она не начала плакать, поцеловал в гладкий лобик.
– Сегодня в последний раз ты видишь ее младенцем, – срывающимся голосом произнесла Матильда. – Когда ты вернешься, она уже будет ходить и говорить… и не узнает тебя.
– Времени будет достаточно, – проговорил Симон, стараясь за спокойным тоном скрыть недовольство ее последними словами. – Она еще маленькая, она не будет по мне скучать.
– Времени никогда не бывает достаточно, – возразила Матильда и тут же остановила себя, глубоко вздохнув. – Я не хочу провожать тебя с упреками… я себе обещала. Но уходи поскорее, пока я не нарушила собственного обещания.
Симон передал дочь Элисанд и крепко обнял и поцеловал Матильду. Затем наклонился к сыну, который наблюдал за происходящим широко раскрытыми синими глазами.
– Будь хорошим мальчиком ради мамы, – пожелал он, – и бравым солдатом ради меня.
Мальчик кивнул и закусил нижнюю губу.
– Я хороший, – возмущенно возразил он.
Симон улыбнулся. Он взъерошил пушистые рыжие волосы мальчика.
– Тогда будь ангелом, – попросил он и повернулся, чтобы сесть на лошадь, которую держал под уздцы Тюрстан. Он натянул поводья и, махнув рукой на прощание, выехал из ворот аббатства.
Матильда замерла на месте. Она мысленно представила себе, как бежит, наступая на подол платья и спотыкаясь, и умоляет его остаться. Она все еще помнила, как пыталась помешать отцу уехать с его другом. Как ее, всю в слезах, вырвали из его рук и бросили на солому в конюшне, где она кричала и извивалась, пока не успокоилась.
– Миледи, вам плохо?
Мягкое прикосновение к плечу и обеспокоенный голос Элисанд вывели ее из оцепенения.
– Все хорошо, – возразила она. Это было неправдой, но она сумела притвориться. Ведь что ни говори – она была дочерью своей матери.
– Папа скоро вернется? – Ее сын смотрел на нее и ждал подтверждения этому.
Она взяла себя в руки.
– Когда сделает то, что должен, – ответила она спокойно, не выдавая обуревавших ее чувств. – Пойдем помолимся за него на могиле твоего дедушки. – Она положила руку на плечо мальчика и повернула его лицом к аббатству. Она улыбнулась собравшимся паломникам и дала монаху кошелек с серебряными монетами, попросив раздать их людям в толпе, чтобы они помолились за успех ее мужа. Она также дала Ингалфу кошелек с золотом для аббатства. Невозмутимая, вежливая, выполняющая свой долг. Но душа ее разрывалась на части. Может быть, ее мать испытывала такие же чувства?
– Мне казалось, я другая, – прошептала она Элисанд и вошла в часовню. – Но это не так. Симон прав. Я дочь моей матери… Но как же может быть иначе? А он такой неугомонный, как мой отец… и, наверное, именно потому я так люблю его и одновременно ненавижу.
– Миледи, вы вовсе не ненавидите его! – возразила Элисанд. Ребенок в ее руках зашевелился и начал хныкать.
Матильда проглотила комок в горле.
– Я стараюсь, – вздохнула она и опустилась на колени у гробницы, почувствовав холод глиняного пола через тонкую ткань своего платья.
Глава 32
Порт Бриндизи, Пасха 1097 года
Симон наблюдал за суматохой на причалах, греясь в лучах жаркого солнца, совсем не такого, как в Англии. В гавани Бриндизи теснились всевозможные корабли, которые, казалось, были готовы сорваться с якорей и умчаться в синюю даль. С кораблей были сброшены сходни, и матросы, солдаты и портовые чернорабочие бегали туда-сюда, загружая на корабли бочки с водой, меха с вином, соленое мясо, оружие, походные палатки, лошадей и воинское снаряжение.
Нормандские крестоносцы пересекли Италию и зазимовали в Бриндизи, собирая флот и обогащая местных трактирщиков. Пока ждали весну, чтобы переплыть через Адриатическое море, многие крестоносцы решили, что забрались уже достаточно далеко и пора возвращаться домом. Что они и сделали, предварительно сорвав со своих туник кресты. Другие из-за нехватки денег вынуждены были продать свое оружие и наниматься на работу, чтобы заплатить за еду и ночлег.
Симон не падал духом, деньги у него были, но ожидание затягивалось, и он провел зиму, знакомясь с местностью и ее населением – темноглазыми красавцами и красавицами – и лакомясь их пищей с теплым ароматом цитрусовых и оливок.
Он походя немного выучил язык, чему способствовала ежедневная практика. В хорошую погоду он вместе с провожатым объезжал окрестности и побережье.
В дни, когда дождь бил в стены и ветер гонял дым по комнате, он с чувством вины вспоминал Англию и Матильду, посылал за писарем и писал ей длинные письма, рассказывая о своих успехах или отсутствии оных. В такие дни он тосковал по теплу ее тела в постели и нежным пальцам, втирающим мазь в его поврежденную ногу. Шутя упоминал о своем целомудрии. После отъезда из Англии он всегда спал один. Нельзя сказать, что он был воздержан из желания остаться чистым, служа делу Господа. Скорее из-за того, что все портовые женщины были малопривлекательны и слишком доступны. Он не хотел быть одним из сотен тех, кому они дарили свои ласки.
Первый корабль, отплывающий в порт Даразза на византийском берегу, собралась проводить большая толпа. Симон присоединился к зевакам, среди которых были Робер Нормандский и Стефан Омальский. Стефан подвинулся, и Симон оказался рядом со стройным человеком средних лет, с худым лицом и темными волосами, поседевшими на висках. Симон замер. Он знал, что Ральф де Гал был в числе крестоносцев, даже видел его издалека, но впервые их пути пересеклись. Хотя Симон хорошо его помнил, бретонец его явно не узнал, ведь в тот год, когда умер Уолтеф, Симон был совсем мальчишкой и не заслуживал внимания. Прошло двадцать лет, мальчишка давно стал мужчиной, а граф Норфолкский постарел.
Де Гал улыбнулся Симону.
– Я плохой моряк, – вздохнул он. – Буду рад, когда эта часть нашего путешествия окажется позади.
– Как и все мы. – Симон заставил себя быть вежливым. – Зима оказалась длинной.
Де Гал внимательно посмотрел на Симона, явно силясь освежить память.
– Простите, у меня такое ощущение, что я вас знаю.
Симон отвернулся от моря и взглянул на человека, который завлек друзей в заговор, а сам сбежал в Бретань, где жил в роскоши и спокойствии.
– Скорее всего, вы видели меня при дворе Завоевателя, – без всякого выражения произнес Симон. – Я был слугой, а отец – одним из управляющих двором короля Вильгельма.
