Мы описывали высокую дугу, сложив крылышки. В относительно разреженной атмосфере мы бодро пожирали километр за километром. Подчиняясь инструкции, я глянул вниз, соображая, где может находиться наш дорадо, и помогая своим камерам выбрать наилучшие точки обзора, чтобы запечатлеть всего прожорливого гада, миллиметр за миллиметром. Дракон описывал круги; то, под каким углом располагались его крылья, и неестественный наклон головы свидетельствовали, что ему, бедняге, сейчас очень худо. Обжорство ни для кого не проходит даром.
Я засмеялся нервным смехом.
— Молчание затянулось, — сказал Гром напряженно.
Я начал было живописать то, что вижу, но он резко оборвал:
— Не вы! Блонди! Он все еще жив?
— Жив, — ответила Блондиночка с чувством. — Сердце колотится чересчур быстро, но он еще дышит.
— А его корабль?
— Как раз выходит… Из задницы, прости за выражение.
— Целый?
— Как будто…
Задница у дорадо была будь здоров, размером с целый дом, и обслуживалась самой могучей мускулатурой во всей Солнечной системе, но даже ей было не под силу сокрушить броню, внутри которой томился Родни. Памятуя об этом, я проверил изображение, получаемое камерой в нашей кабине: двое с виду безмятежных мужчин, пристегнутых к мягким креслам так крепко, что нельзя шелохнуться…
По воле случая я как раз смотрел на Грома, когда он вдруг оторвал руку от штурвала и отвесил мне полновесную оплеуху.
— Не думай, что я ничего не знаю!
Я не разозлился, даже не удивился. Сначала я даже не обратил внимания на боль. Потому что меня мгновенно охватил жуткий страх.
Мне платили за то, чтобы улавливать мельчайшие детали в выражении чужих лиц, однако я ничего не предчувствовал, не предвидел, а значит, способен заблуждаться в очевиднейших вещах…
— Зачем ты это сделал? — прорычал юнец.
— Что сделал? — пробормотал я.
Он врезал мне снова, в этот раз сильнее, уже кулаком. И тут же был вынужден схватиться обеими руками за штурвал, чтобы удержать челнок от штопора.
— Не притворяйся! — Он определенно любовался тем, как у меня сочится из носа кровь и пылает от страха лицо. — Я же знаю, что это сделал ты! Искусственный Интеллект не выходит из строя просто так, сам по себе.
Я кашлянул, глотая кровь.
— Нас показывает камера, — предупредил я его.
— Отлично!
Теперь я собственными глазами, а не посредством объектива, увидел, как грозовую тучу снизу доверху пронзает молния.
— Я этого не делал, — ответил я хрипло.
— Тогда кто же? — крикнул он и опять занес кулак, но я тоже сжал кулаки и успел отразить новый удар.
— Не я. И не надейся заставить меня сознаться в том, чего я не совершал.
— А кто?
— Ты сам! И в последней экспедиции ты напакостил — испортил страховые ремни Родни. Только тогда это оказалось напрасно: ему повезло, и тебе пришлось взяться за дело еще раз. Разве не так все было?
Юнец смотрел на меня с ужасом, способным внушить доверие. Впрочем, меня ему было не провести.
— Зачем? — спросил он тихо, но гневно. — Я же его люблю!
— Его женщину ты любишь сильнее, — припечатал я.
Это возымело действие. Как ни был молод Гром и как ни были тяжелы его кулаки, я нащупал его слабое место. Мы стремительно проваливались во влажные глубины Сатурна, а он знай себе щурился, будто боролся со слезами.
— Ты ничего не знаешь. Ничего! — Теперь в его голосе слышалась ярость. Еще немного — и он бы у меня завертелся, как уж на сковородке.
Но тут ворвалась Блондиночка и испортила мне своим вмешательством всю игру.
— Что у вас там творится? — спросила она. — Вы сейчас пролетите мимо!
— Черт! — простонал мой пилот и принялся выводить челнок из пике.
Перекрывая надсадный вой моторов и преодолевая тошноту от перегрузки, я все же умудрился задать вопрос:
— Она помогала тебе пакостить?
Гром менял геометрию наших крыльев, колдовал с моторами. Это не помешало ему переспросить с непритворной болью:
— А тебе она помогала?
Вот негодяй! Он все еще надеялся выцарапать из меня признание…
— А теперь что?! — Я не сразу понял, кому принадлежит этот крик, потому что Андерлолу не были свойственны такие интонации. Потом, с крохотным, но все же опозданием, дорого нам обошедшимся, он завизжал: — Идиоты, он же переворачивается! Чего вы там ковыряетесь? Ослепли, что ли?
Я посмотрел вверх. То есть мы оба посмотрели вверх. На смену взаимной злобе пришла паника. Из черного завихрения бури высунулась разинутая пасть, в которую стремительно засасывало нас — маленьких и беспомощных.
* * *
Подсчитано, что эту сцену видели 20 миллиардов зрителей. Страстная ссора между двумя любовниками одной и той же женщины, прерванная катастрофическим столкновением; двое мужчин, повисших на ремнях, крутивших головами и корчивших немыслимые рожи. Гнев, ступор! И испепеляющий стыд, особенно у молодого пилота, допустившего этот позор. Почти все человечество любовалось выражением страха на лице мужчины постарше — дикие глаза, вылезшие из орбит, а потом бесславный приступ рвоты, отнявший у сцены всякую фотогеничность, зато придавший ей максимальную достоверность.
Зря я позавтракал перед вылетом!
А голос — мой голос, — кричавший никому конкретно не адресованные бранные слова!
И тогда Гром, бросив штурвал, приказал Искусственному Интеллекту:
— Включить управление! Экстренная ситуация.
Двигатели засвистели, затряслись и вдруг стихли. Зрителю оставалось внимать голосу Искусственного Интеллекта, который спокойно докладывал о трудностях и запрашивал инструкции. Камера на обшивке корабля показывала то, что видели мы, то есть практически ничего: чернильную черноту, разделенную надвое мерцающей оранжевой лентой света. Лента находилась в движении, становилась все ярче, приобретала глубину, обрастала подробностями — и зритель вдруг догадывался, что заглядывает в самую пасть дорадо, что ярко-оранжевое нечто — это язык, превосходящий размерами кита и с причмокиванием пробующий утлый челнок на вкус.
— Сейчас он нас раскусит, — предрек Гром.
Но нет, язык вдруг загорелся синим светом, а когда челюсти сомкнулись, обшивка выдержала напор, только отчаянно застонали деформирующиеся крылья. Гром успел прижать их к фюзеляжу, а потом повис на бесполезном штурвале.
— Блонди! — позвал он.
Ответа не последовало. Эфир был наглухо забит помехами. С тем же успехом мы могли бы сейчас попытаться докричаться до другой планеты.
— Проклятие! — простонал Гром.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
