– Мы уже и не ждали, что Бьюкасл женится, – говорила графиня, – и Кристина так отличалась от невесты, которую он мог бы выбрать. Мы и не мечтали, что это случится. И хотя герцог так же сдержан, как и всегда, но я уверена, что он доволен супругой.
– О, более того, мама, – вмешалась Лорен.- Он обожает ее.
– Мне придется согласиться, – сказала Энн. – Однажды ночью в Глэнвир я видела их из окна своей спальни, идущих вместе к скале над морем. Он обнимал ее за плечи, а она его за талию.
Она улыбнулась Сиднему.
– Я иду наверх, – сказал он Энн, когда ленч подошел к концу, и они вместе вышли из столовой.
– Отдохнуть?
– Нет. Не в наши комнаты.
– В детс…, – внезапно она поняла. – Нет, не туда. Ты идешь на чердак, Сиднем?
– Да, на чердак.
Они стояли вдвоем у подножия лестницы. Энн испытующе посмотрела на него.
– Ты отправишься туда один? Или я могу остаться с тобой?
Он не был уверен, что осмелится пойти в одиночестве, хотя, и намеревался сделать это.
– Пойдешь со мной? – спросил он. – Пожалуйста?
Энн взяла его за руку, их пальцы переплелись, и они вместе стали подниматься по лестнице.
Половина чердачного этажа была отдана под комнаты для слуг. Вторая половина, в практически обособленном крыле, использовалась под склад. Сид частенько приходил сюда еще мальчиком. Все дети приходили – и он, и Джером, и Кит. Рылись в старых коробках, выдумывали истории и игры, связанные с теми вещами, что они находили. Так как Джером был старшим, то он чаще других надевал старый парик, парчовый сюртук, расширяющийся внизу юбкой, и длинный, украшенный вышивкой жилет их предка, жившего в прошлом веке. Но именно Сиднем однажды надел все это, раскрасил лицо румянами и краской для век из старинных баночек и пристроил мушки в пикантных местах. Он вышагивал по чердачному полу в туфлях на высоких красных каблуках, которые ребята нашли среди прочего, с небольшой потускневшей от времени шпагой на боку. Братья единодушно решили, вдоволь покатавшись по полу от смеха, что мужчины в те давние времена должны были быть совершенно уверены в своей мужественности, если решались появляться на людях в столь женственном виде.
Но сегодня Сиднем поднялся сюда с более серьезной целью. Только в третьей комнате он, наконец, нашел то, что искал. В сущности, эта комната была посвящена ему, Сиднему. Он мельком подумал, были ли такие комнаты же для Джерома и Кита.
Его военное снаряжение и парадная форма висели за дверью маленькой комнаты на стене. Алый цвет мундира местами стал розовым. Но он не уделил им особого внимания.
Сиднем почувствовал запах красок. Все его старые мольберты и принадлежности для рисования были аккуратно сложены. Они даже не покрылись пылью, что навело его на мысль, что эти комнаты регулярно убирали. Все выглядело шокирующее знакомо, словно он попал в чужую жизнь и сделал сбивающее с толку открытие, что эта жизнь – его собственная. Казалось, все случилось очень много лет назад.
Бессознательно Сиднем сильнее сжал руку Энн, и она почти незаметно поморщилась. Он посмотрел на нее и ослабил хватку.
– Это непросто, – произнес он, – вернуться к своему прошлому, особенно когда веришь, что оно стерто.
– Непросто, – согласилась она.
Сиднем осмотрелся вокруг, ни к чему не прикасаясь. Он молча вдохнул запахи своей прошлой жизни и настороженно оглядел картины в рамах и холсты, сложенные у дальней стены и повернутые лицом к ней.
– Может быть, – сказал он. – Лучше оставить все в прошлом.
Энн закрыла за собой дверь, а Сиднем заметил, что окно тоже чисто вымыто, и комната залита ярким светом солнечного дня.
– Но тогда это будет преследовать меня всю жизнь. Думаю, что вчера я говорил правду. А это просто картины, в которых все сказано и все закончено.
Он подошел к картинам, коснулся одной из рам, помедлил, тяжело вздохнул, повернул картину лицом к себе и прислонил ее к стене.
Это был любимый пейзаж его матери, который раньше висел в ее будуаре. На нем были изображены горбатый мост, перекинутый через реку в том месте, где к востоку от дома начинался внешний парк, и нависающие над водой деревья. Сид повернул другую картину и поставил ее рядом с первой. Охотничья хижина в лесу южнее моста в палладианском стиле, обветренное дерево стен, заросшая дорожка к двери, сверкающий ровный камень, из которого сделан дверной проем; деревья, окружающие хижину. Сиднем повернул следующую картину.
К тому времени, как он закончил, более громоздкие картины в рамках были поставлены у стены, а холсты – перед ними так, чтобы он мог видеть их все. Там были изображения мраморного павильона, нарисованного с другого берега реки, одной из лодок на якоре в зарослях камыша, увитой розами беседки и другие многочисленные пейзажи – большей частью виды парка в Элвесли. Картины, выполненные маслом и акварелью.
Сид не представлял, сколько времени прошло с тех пор, как он начал, но внезапно понял, что Энн не сдвинулась со своего места у двери и не произнесла ни слова. Он глубоко вздохнул и посмотрел на неё.
– Они и в правду были очень хороши, – заметил он.
– Были? – Энн не отводила от него пристального взгляда.
– Я вижу, – сказал он, – внутреннее единство в каждой картине. Мост соединяет ухоженную часть парка с дикой и неухоженной, но обе они едины. Я вижу суть в том, что люди ходят по мосту, а под ним протекает река. Я вижу, что люди на другой картине когда-то плавали на лодке, но это только часть окружающего, а не знак превосходства людей. Что старая хижина – часть лесов и вернется к ним, когда люди ее забросят. За розами тщательно ухаживали, но они сильнее, чем рука, которая сажала их и подрезала. В то же время эта рука – часть общего, создающего порядок и красоту из заброшенности, как того требует человеческая природа. Я несу чушь или это имеет смысл?
– Имеет. – Это твое видение мира, Сиднем, и я смогла увидеть это в картинах. В них есть нечто больше, чем просто живопись.
– Они и в правду были очень хороши, – вздохнул он.
– Ты снова повторил эту фразу. «Они были очень хороши». Разве сейчас они стали хуже? Они изумили меня и поразили здесь.
Энн прижала руку к сердцу.
– Это работы мальчика. Меня больше удивляет, что картины и близко не так хороши, как мне запомнилось.
– Сиднем…- начала Энн, но муж прервал ее, подняв руку.
– Люди меняются. Я изменился. Я уже не тот мальчик. Я никогда не думал в таком ключе о художественном видении. Думал, что оно статично. Что ты сказала вчера? Что-то о приспособляемости видения?
«Возможно, ты позволил видению управлять тобой вместо того, чтобы подчинить его своей воле?»
Он смог припомнить точную фразу.
