Читаем без скачивания Течёт река… - Нина Михальская

Когда Аночка начала ходить, то гуляли мы с ней часто во дворе. Ехать на Шмитовку и возвращаться оттуда не хватало времени, к тому же дойти туда она ещё не могла, нести её было слишком тяжело, а сидеть в коляске она не любила, старалась выбраться оттуда во что бы то ни стало. Сопротивляться её порывам к свободе оказывалось совершенно бесполезно. Оставались во дворе. Зимой брали с собой санки, и скатывалась она с небольшой горки, весной шлепали по лужам, осенью собирали листья. По Горбатому переулку проложили трамвайную линию. Она проходила прямо у нашего дома, под окнами Трамвайную дугу было видно из окон второго этажа, трамвайные звонки звучали в переулке с утра до ночи, зато трамвайная остановка была теперь совсем рядом — за углом огурцовского дома. Интерес к движущимся трамваям у Анюты возрастал с каждой неделей, а к тому времени, когда ей пошел второй год, он достиг своей вершины. К зиме 53–54 года ей купили белую кроличью шубку, меховую шапку, валенки с калошами. Подпоясывали ремешком, за концы которого держался тот, кто с нею гулял, стараясь управлять её движениями И всегда приходилось быть начеку, потому что в любую минуту ребенок мог ускользнуть в сторону улицы, а так как ворот, отделявших двор от трамвайной линии, не существовало, то опасность попасть под трамвай становилась реальностью. Раза два мне пришлось хватать ребенка почти из-под самых колес надвигавшегося из-за угла трамвая. Я тащила её во двор, опускала на землю, и она тут же вновь устремлялась к переулку. Купили вожжи, что несколько упрощало управление траекторией её движений.

Только Павлу Ивановичу удавалось проводить прогулки в спокойной обстановке. Однако он твердо следовал правилу: ребенок должен находиться в коляске и не просто сидеть там, а быть крепко к ней прикреплен, чтобы не выскочить, не вылезти, не выкарабкаться из коляски он не мог ни за что. Павел Иванович разработал свою систему такого рода прикрепления, чем гордился, и смело отправлялся на прогулку.

Его сильным козырем было и то, что он никуда не торопился. Теперь он уже не работал, за продуктами ходил по утрам, а днем был свободен и ему самому хотелось погулять по окрестным местам, на что прежде у него времени не было. Чаще всего желтая коляска, которую он вез, направлялась на берег Москва-реки. По дороге дедушка знакомил внучку с разновидностями птиц, обитающих в городе. Наблюдали за летящими галками, воронами, на берегу реки — за чайками; проезжая по переулкам, смотрели на воробьев и синичек, зимой — на снегирей. Во дворе у персюков была голубятня. Там останавливались, заглядывали сквозь металлическую сетку внутрь. Иногда открывалась возможность наблюдать за тем, как парни гоняли голубей или кормили их. Для воробьев Павел Иванович захватывал куски хлеба, оставшиеся после домашних трапез крошки и бросал их птицам в каком-нибудь укромном уголке, где его никто не видел. Он не любил делать это на виду у прохожих. Аночка полюбила смотреть и на летящих чаек, и на клюющих воробьев, и на огромных ворон, сидящих на деревьях. Ей было интересно наблюдать за всем этим. Может быть, эти прогулки раннего детства и общение с дедом, так сильно любившим природу, и пробудили в городском ребенке интерес к ней и к живым существам, обитавшим вокруг, помимо людей.

Иногда мимо пробегали собаки. В то время их не было в Москве так много, как теперь. В наших переулках редкие породы собак не встречались, но дворняжки чувствовали себя бывалыми горожанами, знали расположение продуктовых магазинов и булочных, где поджидали выходящих их них покупателей. Для собак Павел Иванович тоже прихватывал что-нибудь, никогда, однако, не вводя в курс дела ни Марию Андреевну, ни Нину Фёдоровну. Так, клал какую-то косточку в карман, обернув её газеткой, или засохшую горбушку. Собаки производили сильное впечатление на ребенка, особенно крупные, чьи морды находились на уровне борта колясочки.

Ездили в Зоологический сад на Красную Пресню, а потом, когда Анюта подросла, стали ходить туда регулярно, и эти прогулки вошли в её детскую жизнь. Идти до Зоологического сада — минут двадцать медленным шагом. Можно и на трамвае доехать минут за десять. Арка из шероховатых серо-коричневых камней, большой пруд со множеством разных птиц — утки, лебеди, гуси, пеликаны, по правую руку— клетки с медведями, а дальше — удивительный мир, населенный множеством зверья. Сначала больше всего нас привлекали птицы. Павильон с попугаями, фламинго, хохлатыми цаплями, орлами и совами. Клетки-вольеры с роскошными павлинами. Странные пеликаны, всегда задумчивые, но ловко хватающие рыб во время кормежки. Ко львам и другим крупным хищникам скачала не ходили — не из-за страха и не из-за нежелания познакомиться с ними, а из-за вони в их помещении. Слон приводил в недоумение: охватить взором эту громадину просто невозможно. С жирафами проще: надо только задрать голову и, скользя взглядом вдоль их длинной-предлинной пятнистой шеи, можно увидеть на самом верху их маленькие ушки и бархатные глаза.

В зоопарке Анюта каталась на ослике, в коляске, в которую запрягали пони, верхом на верблюде. Покупали в палатке большие, обсыпанные маком бублики, а летом — мороженое. Но летом в зоопарк почти и не ходили: жили на даче.

Дочь — это особая глава жизни. Может быть, основная и самая главная. 1956 г

Жить на подмосковных дачах никто в нашей семье не любил. Привыкли к летней жизни на вольных просторах— в приволжских лугах, в далёких лесах Но теперь приходилось снимать дачу. Жили в Мамонтовке, в Вострякове по Киевской дороге минутах в двадцати от Москвы, в Звенигороде в часе езды от Белорусского вокзала. Дачная жизнь была сопряжена с необходимостью возить продукты из Москвы, загружаясь с наполненными сумками в вечерние электрички, переполненные пассажирами, с приготовлением еды на керосинках или вошедших в быт керогазах, с покупкой керосина в местных керосиновых лавках. Зато можно было пойти искупаться, в Мамонтовке — в холодной речке Уче, в Вострякове — в пруду, а в Звенигороде — в Москва-реке. На даче пили чай на террасе, спали, дыша свежим воздухом, в выходные дни ходили в лес. В Звенигороде собирали грибы, сушили их (связки две-три) на зиму, собирали лесную малину, и все же в Москву всегда возвращались с радостью, и привычная Горбатка казалась комфортабельной — и газ уже проведен, и транспорт удобен, и в библиотеку можно скрыться.

Важным событием в жизни Горбатки стало появление телефона. Телефонный аппарат для нашего личного (семейного) пользования под номером Д2-16-30 был поставлен на письменном столе в первой из двух наших комнат. Разговаривать можно было, сидя как за письменным столом, так и за обеденным, поскольку стояли они совсем рядом. Разговаривать по телефону можно было и сидя на диване, поскольку диван стоял бок о бок с письменным столом. Мы были первыми, у кого на Горбатке поставили телефон. Произошло это вот почему. У Павла Ивановича был племянник Сашка Кузьмин. Родные Сашки жили на Дону, а он в середине войны был призван в армию по достижении призывного возраста, участвовал в боях, форсировал Днепр, когда освобождали Киев, проявил себя отважным воином, подняв и поведя за собой на штурм врага свой батальон. В этом бою он был тяжело ранен, отлежал в госпитале, откуда вышел на костылях, без правой ноги, ампутированной по самое бедро. У нас в доме он появился уже на протезе, звездой Героя Советского Союза и орденами на груди. Оправившись после всего пережитого, окрепнув и набравшись сил, поступил учиться на юридический факультет, осмотрелся в Москве и нашел своих родственников. Сашка был видный и красивый парень. Карие глаза, нос с горбинкой, смуглая кожа, темный чуб спадает на лоб, военный китель, с которым он не хотел расставаться. Стал наведываться на Горбатку, говорил, что ищет в Москве невесту, балагурил, рассказывал были и небылицы и решил, что обязательно выхлопочет нам телефон, чтобы сообщать, когда будет приходить в гости. И выхлопотал. Телефон поставили месяца через полтора, и Сашка был первым, кто по нему позвонил, а вскоре сообщил и свой номер московского телефона, который он тоже выхлопотал, но теперь уже для себя и своей молодой жены, в чьей квартире обосновался и счастливо зажил. Он завершил учебу, стал юристом, дела у него пошли хорошо, но года через три его сразил рак. Похоронили Александра Кузьмина на Ваганьковском кладбище в могилу приходившегося ему двоюродным дедом Якова Кузьмина. Остались жена и дочка.