– Вернись! – крикнул Мэтью.
– Ты не знаешь меня, – прошептала она, глядя на воду и понимая: нужно сказать это громче, иначе он не услышит. – Ты не знаешь, что я принадлежала другому мужчине, что у меня есть ребенок. – Знай он это, наверняка расхотел бы жениться на ней. Нужно сказать ему все сейчас или же скрыть навеки.
Он подошел к ней, поднял с колен, повернул к себе и глянул в глаза.
– Ты не знаешь меня, – в отчаянии повторила она. – Ты так и не дал мне рассказать о своей жизни!
– Все жизни похожи одна на другую.
– Это неправда! Со мной случилось такое…
Но он закрыл ей рот поцелуем, и постепенно она сдалась, растворилась в нем без остатка. Истощив силы в борьбе с непонятным, таинственным и безымянным врагом, она не могла бороться еще и с Мэтью. Она позволила ему увести себя снова к опушке, где они собирались выстроить дом, и отдалась ему, и весь мир исчез для обоих. На какое-то время ей показалось, что Мэтью прогнал преследовавшего ее безымянного врага, и удалось даже стереть из памяти те вещи, о которых она пыталась, но не смогла рассказать.
* * *
Все следующие недели она провела в лихорадочном возбуждении. Была счастливее, чем когда-либо, и все-таки не могла унять беспокойство. Впервые в жизни ею овладела страсть, но страсть только усугубляла напряжение.
Теперь, когда пришла физическая близость, все проявлялось ярче: и его любовь, и требовательность, и темперамент. Он говорил, что она красивее всех женщин, первая, кого он действительно любит, первая, с кем он «чувствует себя дома».
А на другой день, когда они вместе обедали, прячась в тени деревьев от полуденных лучей солнца, или два-три часа спустя – он отбирал бревна для балок, а она принесла воды из пруда, – он вдруг окидывал ее злобным и недоверчивым взглядом, как будто предполагавшим, что она просто вынудила его накануне сказать все эти слова. Его пугало и настораживало то, что она всегда знает, чем угодить ему, как порадовать; она же боялась лишь одного: дня, когда больше не сможет дать ему радость.
Общение с окружающими людьми давалось им мучительно. Нелегко было даже с Эндрю и Джейн, единственными их друзьями. А ведь и все остальные (кроме Гарриет с мужем) относились к ним очень неплохо, хоть Мэтью и утверждал обратное.
Гарриет не скрывала неодобрения, которое вызывал у нее Мэтью. Его превращение в жениха было, с ее точки зрения, последним из сумасбродств с детства чудившей старшей сестрицы. Порой можно было думать, что Гарриет заступила место отца, который теперь, после того как Мэтью сумел осилить его, как бы забыл обо всех своих к нему претензиях. А Гарриет придиралась к чему только можно. Вызывая у Эммелины улыбку, говорила: он трусоватый, у него глаза бегают. Негодовала на то, что сестра отказала Саймону, хотя сама-то не стоит его мизинца: наверняка сделала это назло семье, других причин нет. Хотя они с Уинтропом по-прежнему жили неплохо, Гарриет беспокоило, что торговля в лавке идет как-то хуже, чем прежде. В связи с этим возникла идея, заручившись финансовой поддержкой Саймона, открыть каретную мастерскую. Однако в последнее время Саймон вдруг охладел к их затее. Гарриет обвиняла в случившемся Эммелину, а Эммелина и знать не знала об этих делах.
– Ну полно, Гарриет, – пыталась она урезонить сестру.
– Ах вот как: «ну полно, ну полно», – передразнила та в бешенстве. Подобной ярости Эммелина не видела с тех пор, как Гарриет вышла замуж, а сама она удовольствовалась, казалось навсегда, положением старой девы. – Ты совершенно бесчувственная, Эммелина Мошер! Тебе на всех наплевать! И это всегда так было! Никогда не забуду тот день, когда ты уезжала в Лоуэлл!
Эммелина остолбенела. Фраза слетела с уст Гарриет с такой легкостью, словно с момента этого отъезда миновал не двадцать один год, а от силы двадцать один день.
– Ты была холодна, как ледышка в пруду. Все беспокоились о тебе, просто с ума сходили, а ты рада была отправиться в город, да еще с двумя новыми платьями.
«С одним», – поправила ее мысленно Эммелина, но вслух ничего не сказала. Было ясно, что уточнение не только не сгладит обиду, но, наоборот, лишь пополнит уже существующий список. Да и вообще не хотелось никак реагировать на эти вздорные жалобы Гарриет, и при первой возможности Эммелина сбегала через дорогу – в «новый дом». Фундамент был уже готов, доски для пола заказаны.
Вокруг строительства витал дух праздника. Три года в городке никто не строился, и неожиданное решение Мэтью поставить в Файетте дом обрадовало даже и тех, кто не симпатизировал ему лично или не одобрял предстоящего брака Эммелины с парнем, который мало того, что чересчур для нее молод, так еще невесть откуда взялся. Мужчины вникали во все подробности проектирования и строительства и часто, придя всего лишь взглянуть, оставались потом помочь. (Саймона Фентона среди них не было. Ходили слухи, что они с Персис решили пожениться, и она хочет – поскорее, а он вроде как тянет.) Женщины держались на большем расстоянии. Эммелина значительно отдалилась от своих прежних подруг Рейчел и Персис: Рейчел была недовольна тем, что она нарушила клятву безбрачия, а Персис ревновала к ней Саймона. Время от времени Эммелина с удивлением спрашивала себя, как они умудряются так обе разом сердиться на нее, хотя, пожалуй, им естественнее было бы сердиться друг на друга.
Но, говоря по правде, она редко задумывалась над этим. Все, что не связано с Мэтью, было ей более или менее безразлично. И если Рейчел заявляла, что не она отдалилась от Эммелины, а Эммелина теперь не находит для нее времени, в этом тоже была своя правда. Рейчел, конечно, не изощрялась в усилиях свидеться с Эммелиной и не ждала ее и Мэтью после службы в церкви, но, безусловно, была не прочь, чтобы эта влюбленная пара когда-нибудь предложила ей составить им компанию.
А им, конечно, и в голову не приходило такое. Они были все время устремлены друг к другу. Все прочие люди были для них какими-то неодушевленными предметами или же, хуже того, помехой. На людях они не могли то и дело касаться друг друга, а именно это им было необходимо. Когда кто-нибудь заговаривал с ними, они притворялись, что слушают, хотя все, сказанное кем-то третьим, не представляло для них интереса. По-настоящему желавшие им блага близкие хотели, чтобы они скорее поженились и народили детей и чтобы исчезла наконец их безумная тяга друг к другу, делавшая почти невозможным любое общение с ними.
Пол был уже настелен, и доски для оконных рам привезены. Полдня Мэтью работал на ферме с отцом Эммелины и Эндрю, а затем снова возвращался к стройке. Том Кларк должен был, освободившись от предыдущей работы, сложить им очаг. Вот уже и оконные рамы вставили, и скоро привезут материал для наружной обшивки стен.
