Лэнки умер, и его зять продолжал завещанное ему дело. Была проведена подписка на строительство нового концертного зала для Нью-йоркского симфонического оркестра, который теперь насчитывал сорок инструментов. Интерес к этому оркестру рос, как лавина, и, наконец, место для нового зала выбрали в Огайо, чтобы туда легко можно было добраться из любой части Североамериканского континента. Был сооружен зал Бетховена на сорок тысяч человек. За первые же сорок восемь часов после начала продажи билетов были разобраны все абонементы на первую серию концертов.
Впервые за двести лет по Видеоскопу передавали оперу. Там же, в Огайо, был выстроен оперный театр, а потом институт искусств. Центр рос сначала на частные пожертвования, потом на правительственную субсидию. Зять Лэнки умер, управление рестораном “Лэнки” перешло к его племяннику вместе с делом освобождения Эрлина Бака. Прошло тридцать лет, потом сорок.
Через сорок девять лет, семь месяцев и девятнадцать дней после того, как Баку был вынесен пожизненный приговор, его помиловали. Ему все еще принадлежала треть дохода самого преуспевающего ресторана в Манхэттене, и капитал, который накопился за много лет, сделал его богатым человеком. Ему было девяносто шесть лет.
Зал Бетховена снова переполнен. Отдыхающие со всей Солнечной системы, любители музыки — владельцы абонементов, старики, которые доживают жизнь в Центре, — вся сорокатысячная толпа нетерпеливо колыхалась в ожидании дирижера. Когда он вышел, со всех двенадцати ярусов грянули аплодисменты.
Эрлин Бак сидел на своем постоянном месте в задних рядах партера. Он навел бинокль и разглядывал оркестр, снова размышляя о том, на что могут быть похожи звуки контрабаса. Все его горести остались на Ганимеде. Жизнь его в Центре стала нескончаемым потоком чудесных открытий.
Разумеется, никто не помнил Эрлина Бака, музыкодела и убийцу. Уже целые поколения людей не помнили коммерсов. И все же Бак чувствовал, что всего этого добился он — точно так же, как если бы он построил это здание и сам Центр собственными руками. Он вытянул перед собой руки, изуродованные за многие годы в рудниках. Его пальцы были расплющены, тело изувечено камнями. Он не жалел ни о чем. Он сделал свое дело как следует.
В проходе позади него стояли два билетера. Один указал на него пальцем и прошептал:
— Ну и тип, вот этот! Ходит на все концерты. Ни одного не пропустит. Просто сидит тут в заднем ряду да разглядывает людей. Говорят, он был одним из прежних музыкоделов много-много лет назад.
— Может, он музыку любит? — сказал другой.
— Да нет. Эти прежние музыкоделы ничего не понимали в музыке. И потом — он ведь совсем глухой.
О.Шурпану
Колдун
Аурел Кришан подтянул крошечный болтик, потом, с удовлетворением оглядев странный прибор, который был детищем его рук, обратился к своему молодому гостю, продолжая прерванный разговор.
— Ты не хочешь меня понять, Дорин… Я говорю не о времени, как его понимал Эйнштейн, а совсем о другом: о длительности. Вот, например, сон длится всего долю секунды, а нам требуется несколько минут, чтобы рассказать его, описать многочисленные и даже логически связанные события, которые молниеносно сменяются одно другим: мозг воспринял их в ритме реальных событий. Тебе, конечно, знакома техника “лупы времени” в кино…
Инженер остановился, видя, что его не слушают. Молодой пианист Дорин Поэнару был занят: он с нескрываемым интересом разглядывал множество приборов, которыми были заполнены обе комнаты.
— Я вижу, ты превратил свою квартиру в мастерскую или лабораторию… Они тебе не мешают?
— Что? Приборы? Нисколечко. Напротив, только среди них я чувствую себя хорошо и по-настоящему как дома… Если бы я ими не увлекался, что бы мне оставалось делать в свободное время?!
Поэнару, знавший, что свободное время можно занять и чем-нибудь другим, легонько похлопал друга по плечу и улыбнулся:
— Ты совсем не изменился, Аурел: такой же чудак и выдумщик, как и всегда… Помнишь, как называли тебя товарищи в школе? Колдуном! Из-за маленьких фокусов, которые ты придумывал почти каждый день. A сейчас, при виде всех этих странных аппаратов, я думаю, что ты еще больше преуспел в колдовстве…
Инженер опустился в кресло, закурил сигару и, отгородившись облаком дыма, задумчиво произнес:
— Гм… Действительно, мне кажется, что я похож на колдуна. Только не на такого, как Мерлин, скорее, как Эдисон… Ты знаешь, современники тоже называли его колдуном. Так вот, с помощью своих аппаратов я могу вершить такие чудеса, какие раньше полагалось делать только колдунам.
Пианист засмеялся.
— Вот как? А у меня тоже есть аппарат, с помощью которого я могу околдовывать людей: мой рояль!
На мгновение ему показалось, что инженер обиделся, но тот продолжал спокойно курить.
— Ты прав, — ответил он наконец. — По-своему ты тоже колдун. Я понял это вчера на концерте. — Он смял в пепельнице докуренную до половины сигарету и добавил: — А я не узнал тебя; правда, прошло уже столько лет с тех пор, как мы расстались…
— Но ты ведь знал, что я живу в этом же городе!.. Действительно, если бы я не встретил тебя вчера на концерте и сегодня не пришел к тебе… Кстати, ты хотел показать мне что-то интересное.
Аурел Кришан словно не слышал его.
— Так, значит, ты пианист… гм! Н довольствуешься тем, что исполняешь музыку? Ты никогда не сочинял сам?
— Сочинять? — Поэнару снова улыбнулся. — Я пробовал; все музыканты пробуют.
Инженер с отверткой в руке снова хлопотал у аппарата.
— Я люблю музыку, хотя в сущности я не меломан. — Он положил отвертку на стол и пристально поглядел на своего друга. — Особенно мне нравится “Кастильская серенада” Пабло Суареса; я мог бы слушать ее целыми часами…
- “Кастильская серенада”? — Пианист призадумался на минуту. — Не знаю, напомни, возьми несколько аккордов.
Инженер в свою очередь улыбнулся:
— Не решусь; я умею слушать, но не играть.
Он подошел к аппаратам, громоздившимся на столике в углу комнаты.
— Поскольку речь зашла о музыке, я хочу показать тебе один из моих приборов; уверен, что он тебя заинтересует. Это мое последнее изобретение, и не удивительно, если оно найдет применение только в твоей области. Собственно, я и пригласил тебя именно затем, чтобы показать…
Пианист подошел: ему было интересно, хотя он не мог ничего понять в хитросплетении катушек, сопротивлений, конденсаторов, транзисторов, ламп, причудливых стеклянных трубок и других бесчисленных деталей, соединенных между собой путаницей разноцветных проводов.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
