Ламе в оранжевой куртке подали на круглых медных подносах перья, крючья, железяки, деревяшки, болты, скрепки, бумазейные ленты, холщовые завязки. Он подобрался к Лесико поближе. Вонзил в нее ножи глаз. Она закинула голову, глядела на него, на то, что должно было стать ее крыльями, в его жестких коричневых жилистых руках.
— Как… мне встать?..
Он накинул ей на плечи ремни, приторочил петли и скобы, вдел в них широкие ленты с приклеенными перьями, зацепил ее пальцы железными крючками и кольцами, и она чувствовала, как крылья ширятся, как врастают в нее, как прорастают сквозь нее, сквозь ее тонкую смертную кожу, и ей стало страшно, она хотела крикнуть — и не могла, крик смерзся у нее в глотке. А молчаливый темный лама все так же непреклонно продолжал вдевать ее локти и запястья, ее плечи в пучки перьев, в сплетенья лент и веревок, и грубая мертвая материя — матерьял и железо, перья и бязь, кость и дерево — становилась живой, дрожащей, трепещущей, и билась, и взмывала, и наполнялась теплым воздухом, и болела, и страдала. И Лесико с ужасом понимала, что эти крылья — уже ее родные крылья, они срослись с ней, они стали ее частью, ею самой, что ей никогда уже не сбросить их. Как ты это делаешь, лама?! Что ты сделал со мной, лама?! Зачем я приплелась сюда, в этот жуткий дацан, поверила Юкинаге, поверила всему… Теперь я — чудовище?! Женщина-птица?! И теперь меня заставят лететь… и заставят Ульгена, вот этого, с белой бородой, стрелять в меня, и он выстрелит в меня из лука, и подстрелит, и я упаду, упаду вниз на острые камни из широкого неба?!
— Не кричи, всемилостивейшая госпожа. Тебе не идет крик, — высокомерно произнес бритый лама и дотронулся рукой до трепещущих в душном мареве дацана свежеслепленных крыльев за спиной у Лесико. — Мистерия вот-вот начнется. Ты должна сосредоточиться; принести Будде молитву. И Ульген. И другие птицы. И Зеленая Тара. И Бог любви всепроникающий Цза-Дхан. И два быка, коих привели из гор, из селенья, чтобы ты, женщина-птица, могла принести кровавую жертву Богу любви и Продолженья рода.
Сердце ее зашлось. Жертву?! Она никогда никого не убивала.
— Ты врешь, женщина! — Голос ламы загремел под сводами дацана — он читал ее мысли. — Ты убивала! Ты убивала в любви! Убитые тобой еще не воскресли! И есть убитый, который воскреснет лишь в тебе самой, в час, когда ты умрешь! Ты должна искупить свою жестокость не только жертвой, но полетом в поднебесье! Начнем! Ом, ом, ом!
Он скинул оранжевую куртку, остался в темно-вишневом атласном балахоне. Выбежавшие из укрытий дацана монахи подняли гундосенье, исполняя суровые, хвалебные буддийские песнопенья. Огоньки светильников заколыхались от теплых человечьих дыханий, от скрещенья возгласов и звонов маленьких ручных колокольчиков — их ламы выудили из карманов, из-под пол плащей и теперь потряхивали ими в воздухе, насыщая горячую мглу дацана перезвонами, жалобным тонким колокольным мяуканьем.
— Ульген! Веди народ свой к реке! Туда придут быки, они хотят напиться священной воды! Положи спать девушку-птицу над пропастью, над бегущей водой, и пусть быки придут! Она убьет их, опустит их шеи в реку, и вода окрасится красным. Черный бык, синий бык! — ревел бритый лама, разводя руками. Вся толпа из дацана повалила на волю, на ветер, под рвущиеся на небесах тучи. Лесико вынесло вместе со всеми в людском водовороте. Ветер рвал седую бороденку Ульгена, поднимал дыбом русые волосенки мальчика, ее сына.
Она видела вдали, внизу — камни, камни, обрывы, ущелья. Прикрыла глаза рукой. Далеко внизу текла, билась по камням река. Лама подошел к ней, властным жестом приказал ей — лечь на краю обрыва. Она, дрожа, исполнила приказ.
— А где быки?.. — спросила она робко, но нечего было спрашивать — она уже сама видела, как прямо к ней шли огромные, тяжелые, гигантские, грациозные звери, две тяжкие, с взбугренными, как камни, мышцами зверьих туши, два племенных красавца-быка — один с шерстью черной, как непроглядная ночь, бархатистой, мрачной, с белыми рогами, светящимися полумесяцами на черноте, другой — темно-лиловый, в синеву, в отлив воронова крыла, с рогами щедро позолоченными, и на рогах были навешены побрякушки, бусы, яшмовые украшенья, серебряные и золотые цепи, — комки жира под шерстью на груди свисали почти до копыт, хвост нервно вздергивался, от быка исходил мутный навозный запах, глаза его, с красными белками, вылезали из орбит, и весь он был грозовой, страшный, неостановимый, нависший над ее маленькой жизнью, как черно-синяя грозовая туча. Из такой тучи молния, ударив, бьет наверняка.
Синий бык наклонил голову, выставил рога вперед и издал короткое сдавленное, устрашающее мычанье. Хвост его закрутился еще сильнее.
— Нож! Птица имеет коготь — женщина держит нож! Женщина древней веры Цам владеет ножом, как ее бабка — царица Алтас, богиня Жамсаран! Возьми!
Два зверя. Лама сошел с ума. Она не справится с двумя быками. Старик нарочно затащил меня сюда, в дацан, чтобы умертвить. Чтобы мальчик достался только ему. Он нарошно показал мне ребенка, чтобы я перед гибелью острее почувствовала любовь и бестротечность жизни. Зачем он разрисовал меня дурацкими узорами?! Зачем говорил про будущее?!
Она схватила нож мертвой хваткой. Лама отошел к стене дацана, улыбаясь. Ульген глядел поодаль; седую приклеенную бороденку терзал холодный ветер. Лесико, дрожа, держа перед глазами нож, легла на бок на камнях над пропастью. Неуклюжие, вросшие в нее крылья бились за спиной, мешали ей.
Черный бык подошел тихо, нюхнул ее пятки. Бык не собирался нападать на нее. Бык умирать не собирался. Он был настроен мирно. Он хотел мира, а не войны и крови. Он ласково лизнул голую пятку женщины-птицы. Лесико вздрогнула от щекотки и подобрала под себя голую ногу. Бедное животное. Милое животное. И это я должна тебя зарезать. Подлая я. Да будь проклята я. Зачем человек убивает живое?!
— Человек убивает живое всегда, убивает его во имя зла, во имя добра и во имя великой жертвы богам, — раздался далеко над ней, в небе, голос бритого ламы. — Ты исполняешь волю Цам. Убей!
Она чуть приподнялась на локте. Бык подошел прямо к ней, стал напротив ее лица. Глядел в ее глаза. Она глядела быку в глаза с тоской и любовью. Зверь глядел в ее глаза с надеждой и верой: нет, ты меня не убьешь. Ты не принесешь меня в жертву твоим глупым богам. Ты… любишь меня. А я, зверь, люблю тебя.
И я. И я люблю тебя, зверь. Я не убью тебя. Пусть лучше меня убьют эти люди. Лама в вишневом атласе. Пусть снег заметет. А ты живи, зверь. У нас в деревнях такие быки ходили… по улицам зимним, средь сугробов… красовались… Пастухи ими в стадах — гордились… И никто никого в жертву — не приносил… Проклятый Восток. Жестокий Восток. Чем можно накормить ихнего Бога досыта?!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
