— Может, поговорим, детка? — мягко спросил Дугал, нежно погладив дочь по щеке.
Она не могла вынести его искреннего сочувствия и отвернулась:
— Не сейчас, папа. Я очень устала и хочу только спать.
Дугал обиженно отдернул руку и встал. Тупая боль в переломанных ногах Сабрины не шла ни в какое сравнение с агонией ее сердца.
Морган вышел на смотровую площадку у башни, сжал шершавые каменные перила и уставился вдаль на горы, жадно втягивая в себя морозный воздух. Он никак не мог избавиться от навязчивого подозрения, что Сабрина пришла в сознание, и готов был поклясться, что она наблюдала за ним, когда он ненадолго прикорнул у кровати прошлой ночью. Но едва Морган почувствовал ее взгляд и повернулся к больной, загнутые ресницы по-прежнему лежали у нее на щеках и она выглядела так, словно и не думала просыпаться.
Однако губы были сложены в обиженную гримаску, чего раньше он не заметил. Моргану стоило большого труда сдержаться и не согнать гримасу с милого лица нежным поцелуем. С другой стороны, вполне могло просто показаться. Чего не почудится, если не спать несколько ночей?
Разгулялся сильный ветер, резал глаза и обжигал щеки морозом, взбадривал и заставлял верить в лучшее. Нет ничего на свете полезнее для здоровья, чем свежее дыхание неба, гонимое ветром с высоких гор. Под его воздействием, кажется, даже мертвые могут восстать из гроба. «Как только Сабрина поправится, укутаю ее в плед, возьму на руки и принесу сюда, чтобы вдохнула живительный горный воздух, — подумал Морган, — а потом буду приносить каждый день. До конца своих дней готов нести это сладкое бремя». В тот день рано утром Морган собрал всю силу воли, чтобы ничем не выдать своих чувств, когда Дугал и доктор Монтджой объяснили, что Сабрина никогда больше не сможет ходить. Значит, больше никогда не доведется увидеть, как она летит вниз по лестнице, мелькая своими крохотными туфельками; никогда уже она не спляшет зажигательный шотландский танец в ответ на подстрекательства Фергюса, никогда ей не бежать по летнему лугу за мужем, пока тот не сжалится и не позволит себя поймать и они не покатятся вдвоем по сочной высокой траве.
И никогда вечером она не выйдет встречать мужа с двумя младенцами на руках, и третий карапуз не будет цепляться за ее подол.
Это был самый страшный удар, который когда-либо обрушивался на Моргана, но он и бровью не повел. Не разразился проклятиями, не стал кричать и крушить мебель. Даже не схватил несчастного врача за грудки, чего хотелось больше всего. Морган лишь поблагодарил Дугала за внимание и заботу, сослался на неотложные дела, извинился и вышел из комнаты, а потом поднялся по осыпающейся лестнице на смотровую башню.
Его не покидало чувство вины за случившееся. Ну что, спрашивается, мешало бежать еще быстрее? Почему сразу же не пришла в голову простая мысль о необходимости пожертвовать конем? Может быть, все бы обошлось, если бы нажал на курок парой секунд раньше? И вообще — зачем послушался Рэналда и пошел к озеру? Ну, утонула бы одна овца, что с того? И как мог проглядеть заговор, который сплела Ив, как смог вовремя не раскусить предательский замысел подлой хромоножки?
Трагедия произошла не сама по себе, а из-за преступной неосмотрительности и собственных грубых ошибок. Сабрина стала калекой по вине мужа, и теперь уже нельзя повернуть время вспять. Невозможно что-либо исправить, как в свое время Морган выправил сломанное крыло орлу, который зачем-то забрался в окно смотровой башни.
Жену нельзя вылечить подобно тому, как выходил выпавшего из гнезда птенца, по каплям скармливая ему молоко. Сабрине нельзя помочь, как помог заблудившейся зимой и замерзающей овце, укутав ее полой накидки и согрев теплом собственного тела.
Он был не прав с самого начала, когда решил привезти молодую жену в край снега и голых камней, вынудив расстаться с теплой зеленой долиной. Ей следовало оставаться в благоустроенном отчем доме и не ввязываться в чужие ссоры. Никто не мешал Моргану просто любить ее издалека, в конце концов.
За спиной послышались шаги. Морган развернулся, подивившись тому, что кто-то, кроме него, отважился подняться по полуразрушенным ступеням крутой лестницы. Перед ним предстал доктор Монтджой, тяжело дыша после подъема на большую высоту; на его лице запечатлелась печаль.
Неужели состояние Сабрины внезапно резко ухудшилось? Не дай Бог, при смерти! Сам того не сознавая, Морган сделал шаг вперед. Шумно выдохнув и окутавшись облаком пара, врач выставил руку, будто защищаясь.
— Хорошие новости. Сабрина проснулась и сейчас в полном сознании.
Морган не стал слушать дальше и хотел было припустить со всех ног вниз по лестнице. Мысли о собственной вине, о том, что было и могло бы быть, мгновенно вытеснила радость. Но дорогу преградил врач, проявив храбрость, которой Морган от него не ожидал.
— Прошу прощения, но вам некуда спешить, — сказал Монтджой, часто моргая глазами за стеклами очков, которые начали запотевать на холоде. — В данную минуту ваша жена не желает вас видеть. — Врач отвел взгляд в сторону: — Она просила напомнить, что за вами числится долг, а по долгам надо платить.
Морган отшатнулся, как от удара, но сразу взял себя в руки и спокойно сказал:
— Благодарю вас, доктор. За все, что вы сделали. Я этого никогда не забуду.
Врач молча поклонился и ушел, и Морган снова повернулся лицом к горным вершинам, покрытым снежными шапками. «За тобой числится долг!» — стучало в голове. — Да о чем здесь говорить! Я всем ей обязан, и жизни не хватит, чтобы расплатиться за добро и любовь, которые она принесла в мой дом».
Далеко в лесу громко треснула и надломилась под тяжестью снега ветка. Морган поморщился, словно от боли. Вот так же, наверное, жалобно треснули тонкие кости Сабрины на выступе над пропастью, подобно тому, как раньше сломался в его руке изящный стебелек хрустальной бельмонтской розы.
21
На третий день после того, как Сабрина пришла в сознание, она согласилась наконец дать аудиенцию своему супругу.
Морган вошел в комнату, преисполненный надежды, но внешне бесстрастный, стараясь не показывать, сколь многого он ждет от этой встречи. Первым в глаза ему бросился Пагсли, мирно дремлющий у камина. В кресле возле кровати расположилась Энид, читавшая больной вслух какую-то книгу. За последние дни толстушка осунулась, белокурые локоны свисали на щеки жалкими сосульками. При виде Моргана она вздрогнула, вскочила на ноги с виноватым выражением лица, сослалась на неотложные дела и тотчас заспешила из спальни, стараясь не встречаться взглядом с хозяином замка. Морган подозревал, что Энид, как и он сам, чувствует за собой вину за участие Рэналда в заговоре против Камеронов.
