Дамсон был одет в старый мундир французского адмирала, который он купил у старьевщика в порте Сайгон. К этому же мундиру принадлежала и шпага, висевшая, точно детская игрушка, на тяжелой портупее с узорчатой медной пряжкой. Массивные золотые эполеты мундира потускнели и сидели вкривь. Во многих местах не хватало золотого шитья и медных пуговиц. Синее сукно выгорело от солнца и стало зеленовато-коричневым, но под мышками и в некоторых других местах еще сохранился его первоначальный цвет. Рукава мундира и белые, порваные брюки были слишком коротки и из них вылезали костистые руки и ноги. Дамсон никогда не носил сапог. Но в торжественных случаях он появлялся в гавани в белых бумажных перчатках. На груди мундира висел ряд орденов, и Дамсон всегда заботился, чтобы они были ярко начищены. Это были по большей части военные французские и английские ордена. Дамсон скупал их у обедневших моряков и ветеранов войны. Рядом с орденами красовался и серебряный с голубым значок женского общества трезвости. На голове негра была белая фуражка с зеленым козырьком и множеством золотых шнуров, которую ему подарил капитан большого немецкого парохода.
Пушистая борода и густые волосы негра были седы. Во всей его представительной фигуре было что-то патриархальное. Странный наряд не лишал негра представительности. Он держался с большим достоинством. Он воспринял культуру, которую можно было усвоить на Китайском море, но сердце в его широкой груди осталось нетронутым. Он был сын «большого вождя» и по своей природе умел властвовать над людьми. Древнее судно, которым он командовал, было его собственностью, и он любил его больше всего на свете.
Однажды он чуть не потерял «Томар», налетев ночью на плывший обломок корабля. Белые издевались над его морским искусством и спрашивали, почему он не спустил на дно свою джонку из листового железа. Страховое общество отказало ему в полисе. На негра напало тогда странное уныние и душа его страдала от позора. Он три дня сидел в самом дальнем углу трюма, ничего не ел, не пил и не желал разговаривать. Причиной этого были насмешки, которыми его встречали в каждой гавани.
— «Когда обломок судна встречается с другим обломком» — стало обидной поговоркой. Каждое слово было для него болезненно, точно открытая рана на его теле или на бортах его судна. Его стал преследовать страх перед плывущим по морю разбитым кораблем. Он объявил войну этим кораблям и взрывал динамитом все обломки, попадавшиеся ему на пути.
Юноша у руля указал капитану на обнаженного кули, который добрался теперь до самого верха мачты. Негр взглянул на верх и крикнул несколько китайских слов. Ва-Хинг, как обезьяна, оскалил зубы, плюнул на негра и замахнулся ножом. Потом китаец принялся закручивать косу вокруг мачты, а одним из канатов такелажа стал привязывать себя к ней. В своем безумии он поднимал лицо к жгучему небу и что-то жалобно выкрикивал. Снизу его желтое тело, обвивающееся вокруг мачты, с болтающимися с неё обрезанными канатами, было похоже на разрисованного чортика на палочке.
![]()
Снизу, его тело на мачте было похоже на разрисованного чортика на палочке.
— Ва-Хинг, — крикнул Дамсон своим глубоким, серьезным голосом. — Спускайся вниз! Спускайся сейчас же вниз!
Но сумасшедший кочегар не переставал выкрикивать что-то резкой фистулой, глядя на небо. Из люка поднялся на палубу один из солдат, стороживший сто двадцать семь узников. Грудь его мундира украшала большая красная бляха с нарисованными на ней китайскими эмблемами. Он угрожающе направил на кули ружье и посмотрел, ухмыляясь, на капитана. Дамсон нахмурился и покачал могучей головой. На палубу вылезли и китайцы-матросы.
Дамсон сделал знак юноше у руля и приказал одному из моряков заменить его. Когда молодой человек подошел к Дамсону, негр передал ему связку каната и указал на верх. Юноша вздрогнул при одной мысли о безумном кули и его ноже и посмотрел искоса в глаза Дамсону, которого любил, как отца. Потом накинул канат на шею и начал взбираться по вантам.
— Послушай, Зарзэ, обвяжи веревку ему вокруг ног, — крикнул капитан, — и потом спускайся.
Ловкий молодой Зарзэ лез вверх. Его белые штаны и белая рубаха с желтыми крапинками резко выделялись на бледно-голубом небе. Когда юноша был уже только в шести футах от сумасшедшего кочегара, китаец вдруг заметил его. Он опустил голову, которую все время вытягивал кверху точно собака, оскалил желтые зубы и уставился на юношу налитыми кровью глазами. Юноша завязал из каната петлю и сделал попытку закинуть ее на выпачканную углем ногу Ва-Хинга. Кочегар с молниеносной быстротой взмахнул левой рукой, чтобы ударить ножом юношу, но не попал в него. Зарзэ снова и снова закидывал петлю, которая зацепила, наконец, одну из костлявых ног. Ва-Хинг издал крик злости. Выше ему некуда было лезть; не мог он спуститься и вниз, потому что крепко привязал себя канатом к мачте. Он стал болтать ногой, чтобы сбросить стягивавшую ему ногу петлю.
Юноша взглянул вниз. Ему было видно поднятое кверху черное, полное достоинства, лицо капитана, лунообразные с узкими глазами лица матросов и три великолепных мундира китайской стражи, выбежавшей на палубу посмотреть, что происходит. Через широкие, открытые люки он видел арестантов, спавших на полу, игравших в кости или же равнодушно смотревших на двух людей на мачте. И китайский матрос, заменивший его у руля, тоже глазел на верх. Кругом до горизонта раскинулся замкнутый круг морской поверхности, сверкающей и бродящей, точно готовой закипеть.
Прямо перед носом юноша заметил что-то черное, какую-то плывущую в море массу, конусом поднимающуюся над водой. Большая часть, находившаяся под водой, была покрыта черными и зелеными водорослями, блестевшими на солнце, когда остов корабля слегка поднимался над водой. Юноша указал рукой за борт и громко крикнул:
— Ах, Дамсон! разбитый корабль! разбитый корабль!
Он увидел выражение ужаса, исказившее лицо Дамсона. Потом закрыл глаза и судорожно обхватил мачту руками и ногами. В то же мгновение последовал сильный удар, сотрясший и мачту. Если бы Ва-Хинг не цеплялся в своем безумии за мачту и не привязал бы себя к ней канатом, он, конечно, слетел бы в море, описывая в воздухе дугу. Мачта наклонилась под ужасным углом сначала в одну сторону, потом в другую. Юноша выпустил из рук канат с петлей и торопливо стал спускаться.
Нос «Томара» представлял безформенную массу погнутых и перемешавшихся ржавых железных частей. Разбитый корабль, повстречавшийся с «Томаром», плыл теперь уже позади парохода. Он, кивая, поднимался и опускался над волнами, точно насмешливо прощался с судном. Безпорядочно болтали что-то настигнутые судьбой сто двадцать семь преступников, головы которых должны были скатиться несколько дней спустя в пыль базарной площади в Нинг-По.
— Спуститесь вниз, мистер Ли, — сказал Дамсон одному из своих помощников-китайцев, — и посмотрите, что случилось.
Но не успел китаец спуститься, как из машинного отделения вынырнула рыжеватая голова и появился маленький белолицый человек. Это был механик, единственный европеец на «Томаре».
— Машинное помещение под водой, — заявил он хладнокровно.
Он казался карликом перед негром. Капитан не сразу отозвался, он был точно ошеломлен.
— Судно не продержится и часа над водой, — добавил ирландец, вынул кусок прессованного жевательного табаку и отломал от него немного.
Арестанты в трюме подняли крик. Вода проникала уже и в их загородки. Многие из них рвали цепи и ревели, как одержимые. Дамсон подошел к открытому люку и заглянул вниз. Приговоренные к смерти стояли по щиколотку в воде. Некоторые — неподвижно, точно выточенные из желтой сосны фигуры; другие пронзительно кричали, вытянув кверху костлявые руки. Лица их были подняты кверху и голубой отсвет неба придавал им зеленоватый оттенок.
— Снимите с них цепи! — сказал Дамсон страже.
Снизу, его тело на мачте было похоже на разрисованного чортика на палочке. 
