Одно суждение или, иначе говоря, течение, в лице его авторов и исполнителей желает быть непререкаемым, – «солдат не в ногу» сделал ударение на слове «желает», обнажил прокуренные зубы, – а непререкаемость суждений, это, прости, смерть для науки. В первую очередь для науки геологической, потому что в ней нет иных путей, кроме коллективного. К истине в геологии можно прийти лишь через цепь заблуждений.
– И что же ты хочешь посоветовать? – спросил Корнеев.
– Кто-то очень хорошо заметил, что надо слишком много знать и уметь, чтобы иметь право даже осторожно советовать, – проскрипел Сомов. – Держись до конца. Несмотря на нападки, на увещевания, на, извини за прямоту, подкуп. Кто бы ни обрабатывал тебя, кто бы ни выступал против.
– А ты как будешь выступать? «За» или «против»?
– Вчера ты уже задавал этот вопрос. И не только ты, замечу, – в уголках сомовских глаз собрались ехидные морщинки, мелкие, едва приметные, беспощадно свидетельствующие о том, что Сомов стареет. – Не надо повторяться, ибо даже острота, повторенная дважды, становится глупостью, – разрезав воздух рукой, «солдат не в ногу» резко повернулся и отошел.
«Легко быть поверхностным наблюдателем, учителем, судьей, пришедшим разобраться во всем и вся, надавать подзатыльников, стоять в стороне, и трудно быть тем, кому надо принимать решение», – с грустью подумал Корнеев.
И все же, чья теория вернее – академика Губкина или профессора Коровина? – этого он не знал. Так же как не знал, принимать ему предложение Татищева или не принимать. В принципе, в этом предложении много хорошего: докторская диссертация, милая сердцу Москва и, вполне возможно, – предстоящая слава, лауреатская медаль. А с другой – Корнеев это тоже хорошо знал, – иуды никогда, ни у одного народа не были в почете.
После перерыва выступал профессор Татищев. Он в пух-прах разбил все выкладки и доводы Корнеева, сровнял его доклад с землей. Убедительно это сделал, с блеском.
Глава шестнадцатая
Он тут считался первым парнем, никто ему не перечил, и не бывало так, чтобы он задумал что-то и не добился бы своего.
Кнут Гамсун
Чувства, которые охватили Владимира Корнеева, были, наверное, понятны каждому. Собственно, это был довольно сложный комплекс самых различных ощущений: тут было все – и растерянность, и обида, и щемящая слезная боль, и злость, и нежелание сопротивляться, связанное с усталостью и досадой, и робкая, из далекого далека пробивающаяся к нему, словно слабый лучик, надежда.
Вернувшись с заседания, Корнеев некоторое время сидел в номере неподвижно, прислушиваясь к гостиничной тиши, к едва приметным шорохам, доносившимся извне, потом стянул пиджак и, спохватившись – слишком неаккуратно обращается с хорошей вещью, – повесил его на спинку стула, сам же повалился на кровать. Заложил руки за голову, затих.
О чем он думал сейчас? Обо всем сразу и практически ни о чем. Должен же человек когда-нибудь ни о чем не думать, а, дав отдых своему котелку, вот так, с независимым видом, испытывая усталость, поваляться на койке! Нельзя же пружину все время держать в натянутом состоянии, все время накручивать ее, давить сверху, с боков – наступит ведь момент, и пружина лопнет к чертовой бабушке. Так и человек. Хотя «гомо сапиенс» – это не пружина, а нечто посложнее, покрепче. Вот-вот, в этом суть и сокрыта – в слове «покрепче».
Перевернулся Корнеев на бок, уставился взглядом в стену, рассматривая неровности на обоях, сучки, заусенцы, попавшие под бумагу и теперь проявившиеся сквозь нее, каждый сучок напоминал своими очертаниями чье-нибудь лицо. Вот сучок, похожий на Сомова, вот, всклокоченный, с неровными краями – профессор Татищев, а вон тот, гладкий, со спокойным абрисом – председатель госкомиссии.
Застонал невольно Корнеев, обхватил руками голову, закрыл глаза – перед ним поплыли дымные плавные пятна, каждое со своим цветом и своей формой, похожие на облака. В следующий миг облака начали перестраиваться, затеяли толкотню, и вскоре опять все пришло к единому знаменателю: каждое облако стало похожим на кого-то из знакомых. Корнеев оторвал руки от головы, с силой грохнул кулаками о стенку. Услышал, как где-то вверху тонко звякнуло стекло – словно бы со стола свалился стакан.
Боль отрезвила его, после удара наступило облегчение, и Корнеев на несколько мгновений опять затих. Будто в сон погрузился.
Неизвестно, сколько времени продолжался этот сон. Сквозь забытье, прорывая вязкую тишину, до него донесся стук. Услышав его, Корнеев подумал, не раскрывая глаз: «А ведь, наверное, это Татищев. Снова пришел с уговорами сложить оружие и перейти к нему на работу. Действует кнутом и пряником. Вначале пряник – бросьте, мол, заниматься ерундой, повернитесь на сто восемьдесят градусов, взгляните трезво жизни в глаза, обратите внимание на свою докторскую и на красавицу Москву – вот вам все это, на блюдечке, пожалуйста, а потом кнут. Разгромно выступил Татищев на заседании, не пожалел, камня на камне от моих аргументов и доказательств не оставил. Затем снова пряник…» Стук повторился, и Корнеев нехотя опустил ноги на пол, встал, прошел к двери. Открыл. Он не сразу разобрал, кто же стоит в сумраке коридора. На секунду задержал в себе дыхание. А разобрав, выдохнул разом, облегченно, изумленно, радостно.
В полумраке коридора – в нем почему-то не горели лампочки, а вечерний свет, проникающий сквозь далекие окна, был тусклым – стояла Валентина.
– Вот те раз! – не веря, пробормотал Корнеев, отступил назад. – Ты-то как здесь оказалась? И вообще, ты ли это? – Он потер рукой висок, разгоняя горячую сухость, скопившуюся в височной выемке, и окончательно приходя в себя. – Или мне мерещится?
– Нет, не мерещится, – Валентина покачала головой. – Что же ты не впускаешь? Разве по российским обычаям так положено – гостя на пороге?
– Извини, – пробормотал Корнеев смущенно, отступил еще дальше в комнату, освобождая проход Валентине. Было скрыто в торопливости его движений что-то недоверчивое, опасливое: будто бы он вместе с Валей ожидал увидеть и Костю. – Проходи, пожалуйста.
Она смело и свободно шагнула в номер, окинула быстрым взглядом убранство.
– Вполне, вполне. Только почему ты впотьмах живешь? Планом электрификации страны это не предусмотрено.
Ощущение недоверия не проходило. Она, похоже, почувствовала, о чем думает Корнеев, сбросила с себя пальто, повесила на бронзовый крюк в прихожей и проговорила тихо, снимая с него ответственность:
– Все. Я ушла от Константина. Пусть мое появление не доставляет тебе моральных угрызений, с Костей все равно… увы, – она сделала быстрое отсекающее движение ладонью, – назад я не вернусь.
– Значит, ты окончательно… Окончательно со мной?
– Зачем же так прямолинейно?
– Истина всегда бывает прямолинейна, – стушевавшись, выдал он штопаную-перештопаную
