«Правительство… поставило себе целью распылить крестьянство усиленным насаждением личной частной собственности или хуторским хозяйством. Всякий успех правительства в этом направлении наносит серьезный ущерб делу революции».
Все правильно. Расчет революционеров был на то, что крестьянин в общине — почти пролетарий. Все почти не свое, все почти не жалко. А если дать мужику кусок земли — да он вцепится в нее, как «кобель в падлу» (М. Шолохов. «Поднятая целина»), и тогда уже ни на какую революцию его не поднимешь.
А славянофилы-общинники вообразили себе и до сих пор насаждают везде мнение, что русский мужик — по природе своей общинный человек, он эти индивидуалистические фермерские хозяйства на дух не переносит.
Об удивительной похожести славянофилов и нигилистов писал еще Козьма Прутков. Очень обидно писал, потому цитировать не буду.
Казарма для мужика
И нигилисты позапрошлого века, и славянофилы-державники, и революционеры-коммунисты, и нынешние так называемые государственники любили и любят ссылаться на Александра Николаевича Энгельгардта, на его знаменитую книгу «Из деревни». Одни видят в его опыте торжество общинного начала, другие — прообраз советского колхоза.
А у меня иногда создается ощущение, что главным врагом разумного хозяйствования в деревне Александр Николаевич считал… баб. Понимаете, каждая баба хочет иметь свою семью и свой дом. А рентабельным может быть только большое хозяйство: дед во главе, шесть сынов с женами, десять внуков и т. д. Зловредные же бабы подзуживают мужей к отделению, каждая хочет быть «большухой». В результате одно богатое хозяйство превращается в несколько бедных. И в итоге в деревне из четырнадцати дворов, писал Энгельгардт, «ежедневно топится 14 печей, в которых 14 хозяек готовят, каждая для своего двора, пишу. Какая громадная трата труда, пищевых материалов, топлива и прочее!.. У меня ежедневно все 22 человека рабочих обедают за одним столом, и еду им готовит одна хозяйка в одной печи. Весь скот стоит на одном дворе. Все сено, весь хлеб положены в одном сарае и т. д.».
Как вы понимаете, речь не о столовых — кто ж против столовых в разгар страды? И не об артелях крестьян — кто ж против кооперации? В годы нэпа у нас возникли тысячи крестьянских артелей. Но одно дело, когда мужики сами объединяются, и совсем другое — когда их загоняют э казармы-колхозы. А вы заметили у Энгельгардта выражение, характерное для советских директоров-председателей — «У меня»? И не мужики, не люди, не хозяева, а — «22 человека рабочих».
Для Энгельгардта мужики — человеческий материал, из которых он лепит свой фаланстер, свое хозяйство, свою деревню или колхоз.
Для советских директоров-председателей совхозов и колхозов мужики — ленивая рабсила, которая только и глядит, как бы где выпить и где б что стащить.
А вот если посмотреть на них, на мужиков, как на людей, равноправных с Энгельгардтом и с директорами-председателями, на людей, которые имеют свою Землю и право распоряжаться собой и землей и каждый имеет право сказать «у меня» — тогда получается совсем другой коленкор.
И потому по отношению к крестьянству троцкисты-революционеры ничем не отличаются от державников-славянофилов-общинников. И те, и другие уверены, что лучше крестьян знают, как им, крестьянам, жить, и решают за крестьян. Троцкий и замышлял село как армию, большую казарму, что и воплотилось в советских колхозах и совхозах. А общинники видели крестьян в бородах, сарафанах и с церковными песнопениями, но тоже непременно в казарме, то есть в общине. Суть одна, лишь форма одежды разная.
Кому Столыпин не дает покоя
И так — до сих пор. Вот передо мной книга известного политолога Сергея Кара-Мурзы, вышедшая в издательстве «Алгоритм» в 2002 году. Называется — ни много ни мало — «Столыпин — отец русской революции». В ней Кара-Мурза прямо пишет: «Реформа Столыпина провалилась, она прямо привела к революции». Если бы Кара-Мурза настаивал только на том, что провал столыпинских реформ породил хаос, беспорядок, в стране появились тысячи крестьян, которые стали люмпенами, уйдя из общины и разорившись на хуторах, и потому пошли в революцию — это одно дело. Хотя смешно говорить о тысячах, когда власть сама призвала на войну, дала оружие и озлобила миллионы солдат-крестьян — вот кто сделал революцию, и отрицать сей факт невозможно… Но Кара-Мурза идет еще дальше: «В своих делах Столыпин вошел в непримиримый конфликт с русской жизнью… Причина — в несоответствии идей Столыпина интересам, основной массы крестьянства…»
В общем, как пишет щедро цитируемый Кара-Мурзой тот же Александр Николаевич Энгельгардт, «будущность у нас имеет только общинное мужицкое хозяйство».
А вот еще пример: на выборах в Думу в 2003 году одна из политических партий, считающая себя партией «государственного толка», начала свою программу с …критики Столыпина.
Скоро век будет, как убили Столыпина, а все он кому-то покоя не дает! Потому что покусился на святое — на право господ-чиновников распоряжаться мужиком.
Посмотрите и обобщите: сколько людей самых разных взглядов сходятся в одном — в стремлении загнать мужика в казарму!
В результате за полтора века рыданий об исконной общинности русского человека и за семьдесят лет экспериментов революционеров-троцкистов-коммунистов мы добились полного отторжения крестьянина от земли. И уже нельзя сказать, что большинство мужиков хочет получить землю. Мужик, он ведь со временем с радостью привыкает к общежитию, к казарме — подальше от дома, от семьи, от ответственности, в общем бардаке голова не болит, и всегда можно что-нибудь украсть, выпить и ничего не делать. Баб бы спросить, как Они жить хотят, тех самых баб, которых так не любил Энгельгардт, но баб у нас никто никогда не спрашивает…
А отторжение от земли произошло уже на уровне подсознания. Никому и в голову не приходит нынче, что земля могла быть и может быть «моей». Вот уже совсем забрали землю у народа — и никто и слова не сказал. Но в сегодняшнем молчании народа, в отличие от того, что было в1861 и 1917 годах, есть что-то для меня загадочное, непостижимое, нереальное. Как будто живешь в стеклянной стране…
Статья 1990 года
В 1990 году в «Литературной газете» вышла моя статья «Черная дыра». В ней говорилось, что 97 процентов земли принадлежат государству в лице колхозов и совхозов и только 3 процента — народу, владельцам дачных и приусадебных участков. Но эти 3 процента дают 60 процентов картошки, 30 — овощей, 30 — мяса и 27 процентов молока, не считая уже фруктов-ягод. В стране, где мясо и колбасу покупали только в магазинах Москвы и Ленинграда и далеко не во всех столицах союзных республик, эти цифры и факты были подобны взрыву информационной бомбы. Их повторяли все. Говорили ораторы с трибуны съезда народных депутатов СССР, перепечатывали многие газеты, без всяких кавычек и ссылок, сразу же забыв об авторе, транслировали по радио и телевидению. С одной эйфорической мыслью: а если отдать народу не 3 процента земли, а 30? А если появятся вольные фермеры? Это что же, страна будет завалена продуктами, без очередей, без карточек?..
Руководители колхозов и совхозов встретили эти повсеместные разговоры сдержанно. Но и директора с председателями, которых тогда было принято считать чуть ли не первыми врагами вольного землепашества тоже надеялись, и тоже на… свободу. Избавьте нас от диктата обкомов-райкомов, говорили они, и мы покажем, на что способен общественный сектор!
Статья 1994 года
За прошедшие четыре года невиданных реформ ни те ни другие надежды не сбылись… Провозгласив всяческую поддержку фермерам, новое, уже не «коммунистическое», а «демократическое» правительство равнодушно смотрело, как чиновничество уничтожает фермерское движение… Об этом писано-переписано. А вот что происходит с КСП — крестьянскими сельскими предприятиями, которые по привычке, да и по сути, остаются теми же колхозами, — общество толком не знает.
Директор Виталий Юдаков из Казахстана и директор Николай Форафонов с Белгородчины в один голос говорят, что сельское хозяйство задушил топливно-энергетический комплекс. Кто будет производить молоко, если оно убыточно, потому что солярка, газ и электричество каждые три месяца дорожают? Никто. А то мясо, которое везет Форафонов на продажу в Москву, у него почему-то не берут, а берут импортное…
Директор Василий Греков, что в Чечерах Липецкой области, кричит: «Зачем нужна свобода, если она нищая? Мы в несколько раз лучше стали работать, чем при райкомах. Тогда и ста центнеров свеклы с гектара не собирали, а сейчас — четыреста! Но у нас с каждого заработанного рубля государство в виде налогов забирает девяносто шесть копеек! Да нигде в мире такого нет и быть не может. Это бандитизм, самый настоящий бандитизм!»
