через судебный верх. Но теперь у нас есть страница.
— Он позволил?
— Он не позволял. Просто здание начало разваливаться.
Элина посмотрела на Артариона.
— Страница одна. А свидетелей много.
Ренн кивнул.
— Это важнее.
Пепельные воины осторожно подняли Артариона. Даже без сознания он поморщился от боли. Элина сжала кулаки, чтобы не тянуться к нему бесполезно.
Когда они тронулись к выходу, она обернулась к водосборнику.
На стене, где дракон царапал камень, остались глубокие борозды. Среди них, у самой воды, проступал серый след.
Не случайный.
Не вырезанный.
Словно когти в последнем человеческом усилии оставили на камне одно имя.
Каэл.
Элина остановилась.
— Что? — спросил Ренн.
Она подошла к стене и коснулась имени двумя пальцами.
Камень был тёплым.
Не от магии.
От недавнего жара.
— Он вспомнил брата, — сказала она.
Ренн помолчал.
— Или брат вспомнил его.
Элина не стала спорить.
Иногда точность не требует выбора между двумя правдами.
К академии они пришли перед рассветом.
Небо над северной стеной уже светлело серым. Не золотым, не розовым, не обещающим новый счастливый день. Просто ночь устала держаться. У ворот Пепельной крепости и скрытого входа в академию горели факелы. Люди ждали.
Мира выбежала первой.
Увидела Артариона на руках у воинов.
И сказала такое, что Финн, стоявший у стены с перевязанным плечом, уважительно присвистнул.
— Жив, — быстро сказала Элина.
— Я сама решу, жив он или просто слишком упрям, чтобы умереть вовремя.
Мира уже была рядом, руками проверяя пульс, дыхание, метку, температуру кожи.
— В лазарет. Нет, не верхний, нижний. Тёплая ванна, сухие ткани, три корня из синего ящика, не из красного, кто перепутает — будет есть эти корни сам.
Воины понесли Артариона внутрь.
Элина хотела идти следом, но Мира схватила её за плечо.
— Ты тоже.
— Лиора?
— Жива. Спит. Яра рядом. Севериан под охраной. Страница у меня. Тисса уже ругается на всех мокрых. Шай основал культ ложки.
— Что?
— Потом. Ты сейчас выглядишь как человек, которого вытащили из суда, реки, дома Рэйс и пасти дракона за одну ночь.
— Так и было.
— Вот именно. В лазарет.
Элина не спорила.
Не потому, что не могла. Почти могла.
Но где-то на границе сил она наконец поняла, что позволить себя лечить — не то же самое, что сдаться.
В нижнем лазарете было тепло. Слишком тепло после воды и подземелий. Элину усадили на скамью, сняли мокрые рукава, промыли ладони. Когда Мира увидела ногти, сломанные о белые стены камеры, её лицо стало таким, что даже Элина решила промолчать.
— Это всё от царапания стен, — сказала она всё же.
— Я не спросила.
— Но вы молча ужасно ругаетесь.
— Я экономлю голос для Артариона, когда он очнётся.
Через ширму было слышно, как Мира командует помощникам. Артариона положили в соседней комнате. Иногда оттуда доносился резкий запах трав, иногда — тихий металлический звон инструментов, иногда — Мирино “держи крепче, он сейчас дёрнется”.
Элина сидела, пока Яра не вошла с чашкой.
Лицо у неё было усталое, но спокойное.
— Лиора проснулась на минуту, — сказала она. — Спросила, вернулась ли ты. Потом снова уснула.
— Страница?
— У Миры. Она спрятала её так, что даже Финн не знает где.
— А Финн пытался узнать?
— Конечно.
Элина почти улыбнулась.
Яра села рядом.
— Севериан требует увидеть дочерей.
— Пусть требует.
— Ренн посадил его в гостевую комнату под охраной. Он не сопротивлялся.
— Это на него похоже. Не сопротивляться слишком поздно.
Яра протянула чашку.
— Пей.
— Ты уже говоришь как Мира.
— Все заражаются.
Элина выпила. Настой был тёплый, горький, но не как травы Селесты. В нём было что-то честное. Неприятное, но работающее.
— Артарион? — спросила Яра.
Элина посмотрела на ширму.
— Вернулся человеком.
— Это не ответ.
— Другого нет.
Яра кивнула.
Несколько минут они сидели молча.
Потом Яра сказала:
— В нижних камерах, когда ты называла имена... я поняла, почему боялась говорить.
Элина повернулась к ней.
Яра коснулась повязки на горле.
— Мой дом вычеркнул меня не письменно. Они объявили, что я умерла от болезни. Потом отдали в храм, чтобы “исправить голос”. Я долго не говорила, потому что думала: если не говорить, никто не сможет снова забрать сказанное.
— А теперь?
Яра посмотрела на свои руки.
— Теперь думаю, что молчание тоже можно украсть, если оно от страха.
Элина вспомнила строку в расписании академии: Молчание как выбор, а не как страх.
— Ты сегодня свидетельствовала.
— Да.
— И ударила Селесту.
Яра впервые за всё время улыбнулась почти открыто.
— Это было приятно.
— Ная будет ревновать.
— Финн уже сказал.
Они обе тихо рассмеялись.
Смех был коротким, усталым, почти неуместным. Но после белых камер и родовой часовни даже неуместный смех казался победой.
Потом вошла Мира.
Лицо её было слишком серьёзным.
Элина сразу встала.
— Что?
— Жив. Слышишь? Сначала это. Жив.
— Но?
Мира устало потёрла переносицу.
— Метка остановилась. Не исчезла. Не отступила. Остановилась у сердца. Если снова ускорится хотя бы на толщину волоса — всё.
Элина почувствовала, как чашка в руке стала тяжёлой.
— Сколько времени?
— Не знаю.
— Мира.
— Не знаю, Элина. И это не я прячу правду. После того, что случилось у водосброса и с именем Каэла, проклятие ведёт себя иначе. Оно не ползёт. Ждёт.
— Чего?
— Завершения клятвы. Или её разрушения. Или рассвета. Или его следующей глупости. Выбирай любую мерзость.
Элина медленно села.
— Страница может помочь?
— Да. Лорен подтвердил, что это именно запись переписанной клятвы. Если мы сможем провести открытое свидетельство перед Палатой Белой книги и связать его с именем Каэла, возможно, проклятие Артариона лишится основы.
— Возможно.
— Да. Снова это слово. Я тоже его ненавижу.
— А Валериан?
— Теперь он не будет прятаться за судом. Он попробует уничтожить свидетелей, страницу или академию до рассвета следующего дня.
Элина подняла голову.
— До рассвета?
Мира кивнула.
— Ренн считает, что у нас меньше суток, прежде чем имперский совет объявит академию мятежной. После этого придут войска, не гонцы.
Яра тихо сказала:
— Значит, нужно сделать свидетельство раньше.
— Да, — сказала Мира. — Но Артарион не может идти. Лиора не может идти. Лорен едва дышит. Севериан ненадёжен. Дамиан неизвестно где. А ты...
— Я пойду.
— Я ещё не закончила ругаться.
— Но уже знали, что я скажу.
Мира смотрела на неё долго.
— Да. И это бесит.
За ширмой раздался слабый звук.
Не стон.
Скорее попытка вдохнуть слово.
Мира резко повернулась.
— Лежать!
Элина уже была у ширмы.
Артарион лежал на койке, укрытый до плеч. Лицо почти серое от усталости, губы бледные, волосы влажные. Грудь перевязана, но в центре повязки, там, где метка остановилась у сердца, проступало тусклое красное пятно.
