Отряд счел этого юношу неудачником, и я посоветовал им избавиться от него, однако в конце концов он сам избавил их от хлопот. В первый раз оказавшись на арене, он вытащил из набедренной повязки запрятанный нож и как безумец бросился на быка; он кричал, что поразит бога филистимлян (так он называл критян) во имя Господне. Не знаю, быть может, он думал, что бык будет дожидаться его, застыв на месте. Но Зевс милосердный в награду за все жертвы явил ему благосклонность: горец погиб тут же. Если бы в нем оставалась хотя бы тень жизни, он бы еще что-нибудь сотворил. Мы были рады расстаться с ним. Чтобы сосчитать всех оскорбленных им богов, не хватило бы пальцев обеих рук, а на Бычьем дворе нам хватает одних быков.
Теперь почти все мы заработали от Геракла по шраму-другому: на него находили иногда припадки раздражительности, о чем свидетельствовало подрагивание хвоста, когда наш бык появлялся из бычьих ворот. И тогда нечего было даже пытаться предвидеть его поступки, пока он не притомится. Чтобы успокоить его, я начинал первым – прыгал раз или два; мне нечего было бояться – я не мог умереть, не получив сперва знамения от Посейдона. Потом бык успокаивался, и я мог приступить к трюкам, составившим мою славу: например, двойное сальто на его спине. Нередко эти дни оказывались самыми удачными. Я до сих пор вижу его вредные глаза, говорящие мне: «Балую я тебя, балую, а ты все наглеешь. Не возносись!» Прежде чем приступить к быку, я совершал короткий танец, который отполировал до блеска, поскольку он восхищал зрителей. При этом следовало соблюдать осторожность, так как в этом случае бык легче мог достать меня, чем во время прыжка. Однажды он едва не пронзил меня насквозь, но я вовремя повернулся, и удар оказался скользящим. Так я заработал самый большой шрам из тех, которые видели на Бычьем дворе, – от правого до левого бока через всю грудь. Обычно я обращался к одной знахарке, лучшей из тех, что умели составлять целебные мази для ран. Она использовала для них разную грязь: паутину или зеленую плесень,[89] но, видно, знала чары земли, и ее мази всегда исцеляли.
После того как мы выстояли пять месяцев, танцоры стали жить дольше и в других отрядах; все видели, как мы работаем, а один или два отряда даже присягнули друг другу на верность, ну а клятву соблюдали в меру своих возможностей. Но они не знали своих товарищей так, как знали друг друга мы. К этому времени мы уже забыли, кто из нас афинянин, кто элевсинец; казалось, всех нас породило единое чрево.
Всегда перед игрой мы вставали лицом к святилищу и предавали себя воплощенной богине, произнося предписанные обрядом слова, а потом обращали руки ладонями вниз, прося у самой Матери Део, чтобы она простила нам это кощунство. Но из уважения все равно надо было глядеть вверх. Часто я заглядывал в ее глаза в надежде, что они шевельнутся. Но она всегда стояла недвижным и строгим изваянием, и даже поднятые руки казались бесплотными. Спустя какое-то время, обратившись мыслями к игре, я почти забывал, что она живая.
Так жили мы на Бычьем дворе. Но для того, кто прославился здесь, открыт почти весь Лабиринт; если не считать царских покоев, рано или поздно ты побываешь повсюду. Теперь уже мне не приходилось думать о том, как раздобыть женщину на ночь, скорее наоборот – трудней было отбиваться от докучливых предложений: муж, обрученный с игрой и быком, не может позволить себе излишеств.
В кносском дворце письмом владели даже женщины. Я знаю это по собственному опыту, потому что некоторые из них писали мне. И я говорю не о нацарапанных на лепешке из влажной глины записках, назначающих место свидания или сообщающих об отсутствии мужа. Это были целые повествования на двух листах египетского папируса, длинные, как рассказ о войне. Больше половины я осилить не мог, а чаще не дотягивал и до этого. Критянам известны сотни способов связывать и увязывать всякие вещи; клянусь, они знают больше слов, чем кифаред, хотя он запоминает лишь звуки.
Однако я посещал не только их опочивальни. Знатные господа и князья приглашали меня на пиры – просто так, ради моего присутствия. Что касается еды и питья, то изобилие это лишь раздражало – лишний вес сулит смерть на арене. Но я обычно ходил – из любопытства да и тщеславия ради, а еще – чтобы поучиться. Раз боги пока щадили нас, значит рано было отчаиваться: мы могли еще бежать с Крита.
Критяне чрезвычайно любят всякие там манеры и причудливые обычаи; им, видишь ли, кажется, что собственные пальцы недостаточно хороши, чтобы подносить пищу ко рту, и потому они пользуются разными приспособлениями. Вначале я опасался насмешек, потому что они считают деревенщиной всякого, кто неловок с этими инструментами. Но гордость не позволяла мне выдавать свои страхи. Если я не мог, приглядевшись, овладеть их обычаем, то прибегал к собственному. И скоро понял, что это развлекает критян, в особенности женщин. Всему прочему на свете они предпочитают новизну.
У всех владетельных и знатных господ в кносском дворце были свои покои; в худшем случае они располагались возле дворца. Я уже говорил, что размером он не уступает городу. Однако, невзирая на величину, дворец охраняют, и никто не пройдет через ворота без разрешения. Сперва я думал, что все это делается лишь для того, чтобы мы не сбежали.
Хотя имя Миноса взято из старокритского, в жилах правящего дома древней крови немного. После великого похода, предпринятого Микенами, родичей прежнего критского царя предали мечу, а брат Львиного царя вступил в брак с воплощенной богиней, потомки его правили наравне с царицей, не опасаясь, что их принесут в жертву на девятом году царствования. Многие из победителей взяли в жены критянок, а потому их обычаи лишь незначительно отличались от старой веры. Однако позже новые дома эти успели породниться и примкнули к старым с обеих сторон. Теперь к критянам относились с величайшим пренебрежением. Я не понимал этого: ведь местные жители не были варварами; мало того, они – как всем известно – искуснее всех на земле. Критяне-то и научили писать этих полуэллинов. Подобно большинству землепоклонников, критяне невелики ростом, кожа их отливает медью, но глядеть на них воистину приятно; многие из них происходят от весьма древних родов, ныне оскудевших и обнищавших. Насколько я понял, их унижали лишь для того, чтобы вознестись над ними. Я просто скрежетал зубами, когда критян называли пренебрежительными кличками: шелудивый, кривоногий, косой – и без зазрения совести обсуждали критян в их же присутствии, словно собак. Дома дед, если бы я позволил себе такое, драл бы меня, пока не заломила рука. Кроме того, их душили налогами, однако о подобных материях на Бычьем дворе и не думают, и не толкуют. Чужое горе можно понять, лишь познав его на своей шкуре.
