корабля для ведения незаконной торговли (по крайней мере, недозволенной). Эти действия Англии, без сомнения, были выгодными для большинства испанских колонистов и потому поощрялись, а колониальные правители смотрели на них сквозь пальцы – по причине денежных выгод или поддаваясь местному общественному мнению и уступая собственному признанию тяжкого положения колоний. Но для некоторых испанских подданных привилегии англичан и злоупотребления этими привилегиями наносили ущерб интересам, и национальное правительство, чьи карман и самолюбие немало страдали от таких хищений государственных доходов, начало наконец прибегать к суровым мерам; забытые было постановления заново утвердили и усилили их условия. Следующая характеристика деятельности Испании в этой борьбе, как ни странно, приложима к известным спорам недавнего времени с участием Соединенных Штатов Америки. «Букве договора вполне следовали, но дух, его диктовавший, игнорировался. Хотя английские корабли еще пользовались свободой входа в испанские порты для ремонта и для снабжения необходимыми припасами, но они уже далеко не баловались выгодами дружественных и торговых отношений. За ними наблюдали теперь с мелочной ревностью; их строго посещали и осматривали таможенной стражей; принимались всевозможные меры для помехи каким бы то ни было торговым сношениям с колониями, кроме тех, которые дозволялись через посредство ежегодно приходившего корабля». Ограничься Испания только повышением бдительности и усилением в собственных водах стеснительных таможенных мер, не слишком-то отличавшихся от тех, какие оправдывались общими коммерческими взглядами того времени, то, не исключено, удалось бы обойтись без дурных последствий; однако ход событий и сам характер правительства Испании не позволили остановиться на этом. Было невозможно успешно контролировать торговлю вдоль береговой линии, что простиралась на сотни миль и была изрезана бесчисленными бухтами; нельзя было и удержать моряков и купцов, которых не пугал страх наказания и не смущали рассуждения об уязвленном самолюбии испанского правительства, от торговых операций, доставлявших им «заслуженный», в их представлении, доход. Сила Испании была недостаточно велика для того, чтобы принудить английское министерство, вопреки разыгравшимся страстям купцов, к соответствующим постановлениям по отношению к английскому мореходству и к ограничению злоупотреблений; словом, слабейшее государство, оскорбленное и разоренное, вступило на путь совершенно незаконных мер. Военным кораблям и таможенной страже было предписано – или, по крайней мере, разрешили – останавливать и обыскивать английские корабли в открытом море, за пределами испанской юрисдикции. Испанское высокомерие, ничуть не сдерживаемое слабым центральным правительством, превращало многие эти обыски, законные и незаконные, в спектакли оскорбления и даже насилия. До некоторой степени сходные результаты, обусловленные причинами, которые мало отличаются от вышеописанных, также имели место в отношениях испанских чиновников к Соединенным Штатам Америки и к американским коммерческим кораблям в наши дни. Рассказы об этих актах насилия, доходя до Англии, наряду с убытками купцов вследствие конфискации и задержки товаров, конечно, раздражали английский народ. В 1737 году вест-индские купцы внесли в палату общин петицию, в которой говорилось, что «вот уже много лет суда не только часто останавливают и обыскивают, но еще насильно и произвольно захватывают в открытом море испанские корабли, снаряженные в крейсерство под благовидным предлогом охраны своих берегов, а командиры и экипажи английских судов подвергаются бесчеловечному обхождению, сами же суда уводятся в испанские порты, где и конфискуются вместе с грузами, в явное нарушение договоров, существующих между двумя коронами; заявления о том посланников Его Величества в Мадриде остаются без внимания, а оскорбления и убытки и даже грабежи вскоре совсем расстроят торговлю».
Уолпол десять лет после 1729 года старательно предотвращал войну. В упомянутом году в Севилье был подписан договор, призванный уладить разногласия и возвратить условия торговли к тем, какими они были четыре года назад, а также уполномочивший Испанию немедленно занять территорию Тосканы и Пармы шеститысячным войском. Уолпол доказывал своему народу, что война лишит Англию коммерческих привилегий, которыми страна уже пользуется в испанских владениях, но в то же время вел постоянные переговоры с Испанией, добиваясь уступок и вознаграждений, которые могли бы успокоить ропот недовольных.
В середине этого периода возгорелась война за престолонаследие в Польше. Тесть французского короля был одним из претендентов, а Австрия поддерживала его оппонента. Враждебное отношение к Австрии вновь соединило Францию и Испанию, к которым примкнул еще король Сардинии – в надежде через этот союз вырвать Милан из рук Австрии и присоединить к своей Пьемонтской территории. Нейтралитет Англии и Голландии был обеспечен обещанием не атаковать Австрийские Нижние земли, переход какой-либо части которых во владение Франции Англия считала опасным для своей морской силы. Союзные государства объявили Австрии войну в октябре 1733 года, их армии вместе вступили в Италию; но испанцы, увлеченные своим взлелеянным проектом возвратить Неаполь и Сицилию, бросили союзников и двинулись на юг. Оба названные королевства легко и быстро покорились, так как на стороне нападавших были обладание морем и расположение населения. Второго сына короля Испании провозгласили королем под именем Карлоса III, и так возникло бурбонское королевство Обеих Сицилий. Отвращение Уолпола к войне, заставившее порвать с давнишним союзником, привело в итоге к переходу господства в средней части Средиземного моря к державе, по необходимости враждебной Великобритании.
Итак, Уолпол обманул императора, но и сам был предан своим другом Флери. Заключив открыто союз с Испанией против Австрии, французское правительство одобрило и тайное соглашение, враждебное Англии, которое формулировалось следующим образом: «В момент, который обе державы признают удобным, злоупотребления, вкравшиеся в торговлю стараниями англичан, должны быть искоренены; если Англия будет ставить к тому препятствия, то Франция намерена преодолеть ее сопротивление всеми своими силами на суше и на море». Это соглашение состоялось, как указывает биограф лорда Хоука, «в эпоху тесного и тщеславного союза Франции с самой Англией. Политика, против которой Вильгельм III призывал Англию и Европу к оружию, наконец-то стала проявляться»[126]. Знай Уолпол об этом тайном соглашении, оно могло бы показаться ему новым доводом в пользу мира, ибо острая политическая проницательность и раньше предупреждала его об опасности, незримой, но реальной; он говорил в палате общин, что «не имей Испания тайного поощрения со стороны держав, более значительных, чем она сама, то она никогда бы не осмелилась наносить нам обиды и оскорбления, в которых вы удостоверились», и выражал мнение, что «Англия недостаточно сильна для борьбы с Францией и Испанией вместе».
В общем-то, Флери весьма недобросовестно рыл яму для своего старого друга и товарища по государственной деятельности. Частный вопрос, возбудивший двухлетнюю войну за Польское наследство, – выбор правителя для распадавшегося королевства, которому вскоре было суждено исчезнуть из списка европейских государств, – сам по себе казался малозначимым, но направление, приданное европейской политике поведением участвовавших в
