двор, без шума вошел в избушку. За столом сидел давно знакомый милиции Шатров.
— Добрый вечер, — поздоровался Иван.
— Здравствуйте, гражданин начальник.
— Давно освободились из заключения?
— Больше года.
— Ну, как живете?
— Все, гражданин начальник, завязал навсегда. Работаю.
— Честно?
— Без шуток.
Иван заглянул в полутемную комнату, увидел там лежащего на кровати парня. В противоположном углу за столиком сидела девушка.
Иван обратился к Шатрову:
— Гости?
— Да, знакомые из Пензы, — вздохнул Шатров.
Мартьянов подошел к парню.
— Ваша фамилия?
— Горшков Иван, — ответил тот. Маленькие глаза быстро забегали, на щеке явно обозначился косой шрам.
— Документы?
— Нет у меня их. Потерял, — быстрым движением он опустил руку в карман.
— Руки вверх! — приказал Мартьянов.
При обыске у Горшкова были обнаружены заряженный наган и три железнодорожных билета до станции Саратов.
— Кто едет? — спросил Мартьянов, указывая на билеты.
— Сам соображай, — грубо ответил Горшков.
— Гнилоедов знаком?
— И это уже известно… Ладно уж, я и есть Гнилоедов, — парень обреченно вздохнул.
Девушка тоже оказалась без документов.
Внимание Талихманова привлек шум мотора грузовой машины. Она остановилась у ворот. Из кабины выпрыгнул человек, пошел к дому. Талихманов приготовил оружие. Человек заглянул в окно и отпрянул. Он бросился к сараю. Там что-то загремело, и через минуту он появился с двумя огромными тюками. Озираясь, двинулся к проему в заборе. Талихманов бросился наперерез. Стараясь быть незамеченным, обогнул дом и встал за углом. Торопливые шаги приближались.
— А ну, хлопец, стой! — неожиданно вышел вперед Талихманов.
Парень бросил ношу и побежал. Прогремел предупредительный выстрел. Он остановился и поднял руки. Из-за голенища его сапога Талихманов вытащил финку.
— Давай-ка, бери свои пожитки, — скомандовал сотрудник. — Зайдем в дом, при свете разберемся.
Документов у задержанного, как и у всех, не оказалось.
Во дворе в курятнике обнаружили краденые вещи, уже упакованные.
Ворам не удалось уйти от правосудия.
С. ЗОЛОВКИН,
журналист
КОЧЕТКОВ И ПАЛЫЧ
Кочетков жил в сонном городке с тесными улочками, укрытыми высокими тополями и устойчивой тишиной. Служил он следователем. Под вечер, ровно в шесть складывал дела и шел домой. В пятнадцать минут седьмого проходил мимо Палыча. Все так и звали его — Палыч, и никто не знал, с каких времен доживал старик одинокий свой век в комнатке на втором этаже их дома.
Палыч сидел у подъезда тонкошеим морщинистым грибком и охотно, с радостью кивал любому, входящему в дом. А дом не замечал старика. Дом бурлил своей жизнью, торопясь мимо тусклых глаз и усталой улыбки.
Кочетков, как и все, кидал на ходу «здрасте» и, перепрыгивая через две ступеньки, подымался к своей Ирине и карапузу Юрке.
Иногда случались вызовы, и Кочетков возвращался поздно, усталый, пыльный. Но Палыч и тогда срывался навстречу с зачерненной темью скамейки, а если тревожный телефон подымал Кочеткова глубокой ночью, то Палыч на следующий день непременно узнавал об этом каким-то глубинным, безошибочным чутьем и бормотал сочувственно вслед: «Опять не спалось кому-то, язви те в бок»…
10 ноября, в день милиции, Кочетков не работал. Но, как и все его коллеги, надел парадный костюм и пошел в райотдел. На этот раз был большой и круглый юбилей, было много поощрений, наград и приятных слов, а Кочеткову присвоили звание отличника милиции.
Возвращался Кочетков домой радостным, шагал так прямо и строго, что озябшие тополя дважды смахивали голыми ветками его шапку в стекленеющие лужи.
Палыч встретил его на площадке и с неожиданной, но деликатной настойчивостью затащил к себе.
У старика было пусто и неуютно, стоял тот тяжкий, горьковатый, ни с чем не сравнимый запах одинокой угасающей старости, которую не спрячешь ни бодрой наигранной радостью, ни сиротливой бутылкой вина на шатком столе. Палыч, выпив стопку, взялся неровным пятнистым румянцем.
— Эт-то Ваня Киселев… в войну без вести… Кирилл Порубайко — от рака в пятьдесят четвертом… Валера Грушкин, при задержании в двадцать седьмом… — показал он на фотографии. Несуетно и светло, с надсадной, сжавшейся болью перечислял: «пропал, умер, убит…» — и гладил корявым пальцем хрупкие фотокарточки.
Сквозь желтизну смотрела на Кочеткова молодыми и ясными глазами почти вся милиция далекого, незнакомого и такого же небольшого, как их, городка.
— А вот эт-то — я, агент УГРО второго разряда, такая тогда должность была. Какие ребята были, какие ребята! Настоящей милицейской закалки. А до такого вот праздника один я… живу-доживаю, а как увижу красный околыш, все вспоминаю наше время. Хорошо обмундируют вас, справно.
Кочетков рассеянно кивал, поддакивая, прикидывая между тем, что гости наверняка собрались и что Ирина даст взбучку, глянул тайком на часы. Но Палыч заметил, встряхнулся конфузливо: «Что же, эт-то, заболтался, заждались тебя, поди…». И суетливо открыв сундучок у кровати, кряхтя, извлек оттуда пронафталиненный сверток. Это была милицейская гимнастерка, какие Кочетков видал только в фильмах: густой синевы, неуклюжая, долгополая, с высоким глухим воротом, с потемневшими от времени пуговицами.
Сухой ладошкой Палыч оглаживал измятую изветшавшую ткань, а Кочетков подумал, что владельца гимнастерки, вероятно, давно нет в живых, потому как зияли под левым карманом две аккуратно обожженные дырочки, одна к одной, а много ли ему надо, человеческому сердцу, чтобы умереть.
Палыч рассыпался невеселым смешком.
— Пятьдесят два года в себе ношу. Одну вынули, а другая осталась. С того времени и хожу в инвалидах. Говорили — не жилец, а живу вот.
Потом Палыч нескладно и длинно рассказывал, каким был из себя Яшка Сверчок и как искала этого рецидивиста-мокрушника вся губерния, и как столкнулся Палыч с ним совершенно случайно, у парка, и оба узнали друг друга. Выхватил Палыч револьвер сноровистей и стрелять было с руки, но как тут выстрелить, если прикрылся Сверчок прохожей старушкой, а пока пытался Палыч спасти случайного человека, Сверчок успел достать браунинг и из-за живого испуганного тела в упор дважды прожег грудь, обтянутую вот этой гимнастеркой. Палыч вздохнул, порывисто отгоняя кричащую память, и робко протянул гимнастерку Кочеткову.
— Подумал я — и вот. Если не против, пусть у тебя она будет, Ваня, сохрани. Стар я, недолго осталось… Чую. Тем же хлебом живешь… И горек же он, хлеб наш милицейский — сбивчиво объяснял Палыч.
— Ну зачем же так? — благодушно заметил Кочетков, — зачем же? Время сейчас другое, отец. И люди другие. Тех «сверчков» давно в углы загнали. Так что работа как работа, хлеб как хлеб. Реальность. Как у других — не знаю, слышал, бывает покруче, а я вот в своей конторе с девяти до восемнадцати ноль-ноль, как часы. Тишь да гладь. Средняя нагрузка — одна целая три десятых дела… Сиди, пиши, канцелярщиной занимайся. Ничего рискового. Хулиганье, аварии, кражи.
