Жорес настойчиво развивает свою идею об активной роли социалистической партии, которая обязана попользовать любую возможность для увеличения своего влияния и создания лучших условий для движения к социализму. «Если бы мы, — говорил Жорес. — были уверены в близости момента победы социализма, то бесполезно было бы останавливаться на реформах, но так как этого момента никто не может определить, то нам следует добиваться наибольшей жатвы со всех полей, которые мы обрабатываем. Оставаясь безусловными революционерами по отношению к буржуазному государству, борьбу с ним надо вести не издалека, но проникая, насколько это возможно, в самое сердце враждебной крепости».
Но, защищая общий принцип возможности участия социалиста в правительстве, Жорес понимает, что трудно защищать конкретный шаг Мильерана, на который тот пошел, не спросив согласия партии, даже подло обманув ее. Поэтому Жорес делает уступку: он заявляет, что в будущем ни один социалист не может стать министром, не получив согласия партии и не подчинившись ее контролю. Хотя слова Жореса встречают одобрение не только его сторонников, но и многих членов гэдистской партии, он находится в очень трудном положении. Никогда еще он не был объектом столь сильной и во многом верной критики со стороны социалистов, со стороны своих единомышленников. Что мог он возразить на слова Лафарга о том, что присутствие социалиста в буржуазном правительстве возлагает на него ответственность за все ошибки, все преступления этого правительства, такие, например, как расстрелы бастующих рабочих?
Конечно, он совершенно не согласен со словами Вайяна о том, что никогда ни один член партии не может принять министерский пост и в какой-либо форме участвовать в буржуазном правительстве. У него есть достаточно убедительных доводов против этой доктринерской точки зрения.
Но, увы, Жоресу трудно, даже невозможно возразить что-либо на беспощадную критику последствий казуса Мильерана, с которой выступил Жюль Гэд.
— Голос министра-социалиста, — говорил Гэд, — может быть только голосом человека, вопиющего в капиталистической пустыне. Вальдек взял Мильерана лишь в качестве заложника. Оп хочет помешать революционерам стрелять по нему, по Вальдеку, поскольку они будут опасаться ранить… Кого? Социалиста Мильерана!
Но у Гэда были очень слабые места в стене его аргументов. Он по-прежнему не выдвигал конкретных тактических планов, ограничиваясь общими, абстрактными революционными формулами.
Наконец, сам Гэд нес изрядную долю ответственности за возникновение мильеранизма. С исключительным ехидством эту сторону дела ловко показал Бриан. Он перечислил серию уступок гэдистов явному оппортунизму, против которого они выступали теперь со столь искренним негодованием.
— Если мы, — говорил Бриан, — скатились по наклонной плоскости до точки, у которой мы теперь находимся, то это произошло потому, что вы сами позаботились сделать эту плоскость более скользкой.
Обстановка на конгрессе становилась все более тяжелой. Делегаты обменивались резкими, подчас оскорбительными репликами. В зале Жапи царила атмосфера напряженной озлобленности…
И вот в один из таких моментов в зал вошла делегация рабочих департамента Нор. Рабочие шли тесной колонной с красным знаменем впереди. Они громко пели «Интернационал», который многие делегаты слышали впервые. Единый порыв поднял всех на ноги. Взволнованные, потрясенные, многие со слезами на глазах, слушали они этот великий голос самой пролетарской революции — «Интернационал», ставший с этого момента гимном французских социалистов, а затем и коммунистов всего мира…
Съезд заседал шесть дней, И сторонники Жореса и даже гэдисты при всей их непримиримости и резкости знали, каким ударом для рабочего класса Франции будет разрыв. Жорес напряженно искал возможность соглашения, какой-то общей платформы. Казалось, что ее невозможно найти, столь различны были позиции. Наконец Жорес нашел блестящий тактический ход. В комиссии по составлению резолюции Жорес предложил взять за основу текст решения, принятого на недавнем конгрессе в Эперне. Гэд оказался пленником резолюции, которую он сам рекомендовал своей партии.
Вот текст, предложенный конгрессу: «Допуская, что в исключительных обстоятельствах партия может рассмотреть вопрос об участии социалиста в буржуазном правительстве, социалистический конгресс заявляет, что при современном состоянии капиталистического общества и социализма во Франции и за ее пределами все силы партии должны быть направлены к завоеванию в коммуне, департаменте и государстве только выборных должностей; выборные органы находятся в зависимости от пролетариата, организованного в классовую партию, и, завоевывая в них места собственными силами, партия начинает законным и мирным путем политическую экспроприацию капиталистического класса, которая закончится революцией».
Гэд обещал присоединиться к большинству. В редакционной комиссии в него вошли и все гэдисты. Но он решил тоже сделать ловкий тактический ход, который привел к очень шумному недоразумению, а точнее, к скандалу. Внезапно он объявил, что будет голосовать за непримиримую позицию бланкистского меньшинства:
«Никто из членов партии не может, не будучи исключенным из партии, принять министерский пост или участвовать в каком-либо виде в центральных органах власти буржуазного государства».
Жорес словно взорвался. Он бросился па трибуну:
— Гэд, вы совершаете акт нелояльности! Гэд! Жюль! Это же измена! Вы обязаны говорить от имени вашей партии! Гэд! Это же измена, измена!
Поднимаются сильный шум, крики. Раздаются возгласы: «Да здравствует Жорес!» Гэдиеты бросаются на штурм трибуны. А Жорес, покрасневший, покрывшийся потом, отчаявшийся, идет к Гэду, повторяя на ходу дрожащим голосом:
— Гэд, я заклинаю вас восстановить честь вашей партии! Гэд! Жюль! Честь!
Гэд сохраняет невозмутимость. Среди сильного шума слышны лишь отдельные слова Жореса, пытающегося перекричать всех:
— Гэд! Я вас зову сюда… Гэд… Идите сюда… Это измена… Вы оглохли, честное слово. Вы подлый человек… Гэд. Вы обесчещены… Гэд, вы нарушили слово… Гэд… Это вероломство.
Сильный шум, крики, перебранка продолжались полчаса. Делегаты вскакивали на столы, размахивали красными флагами и кричали: «Позор Гэду!», «Да здравствует Жорес!», «Долой Жореса!», «Да здравствует Жюль Гэд!» Свист, крики, аплодисменты — все смешалось. Некоторые делегаты уже грозили друг другу кулаками.
Внезапно кто-то поднял плакат с надписью: «Единство!» Председатель мелом на доске написал, что объявляется перерыв.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
