После сего начали они меня спрашивать. Первый их вопрос был: справедливо ли то, что они слышали от курильцев, будто Резанов участвовал в сделанном на них нападении, дав прежде о сем Хвостову повеление, которое после хотя он и отменил, но Хвостов не послушался, а первое повеление исполнил. Нетрудно было мне угадать, кто таковы были эти курильцы: господин Мур все это открыл им. На сей вопрос я сказал, что мы никак не можем верить, чтобы Резанов участвовал в сем деле, но что Хвостов учинил то без его повеления. Потом японцы предлагали мне множество вопросов из тетради, перед ними лежавшей, касательно до нашего плавания, до предмета экспедиции, о состоянии России и о политических ее отношениях к европейским державам, а особливо к Франции. Я видел, что все их сведения получили они тем же каналом. На некоторые предметы я согласился, а многие долг мой был опровергнуть по причине их неосновательности; другие же были вовсе не справедливы.
Когда самое неприятнейшее для меня дело сие было кончено, то старший из двух чиновников сказал мне, чтоб мы ничего не боялись и не печалились, а помнили бы, что японцы такие же люди, как и другие, следовательно, никакого зла нам не сделают, и с таковым утешением отпустил меня. А я по приходе в тюрьму рассказал все, что со мной случилось, господину Хлебникову.
Вскоре после сего случая пришел к нам чиновник Нагакава-Мататаро с обоими переводчиками. Они принесли с собой бумагу, в которой были записаны наши ответы, с тем, чтобы проверить их. При сем случае они нам сказали, что показание наше, где и как мы взяли ножи, а также известие, слышанное нами о повелении, как поступать с русскими судами, и об отправлении войск и пушек в Кунашир, не записано, и чтоб мы в другой раз, когда губернатор станет нас спрашивать, о том не говорили. Это сделано было, без сомнения, для того чтобы пощадить своих людей, в сем деле запутанных. Почему мы и сами, желая избавить от беды невинных солдат и работников, чрез оплошность коих получили мы ножи, а также спасти и самого Теске, охотно на сие предложение согласились.
Но второе их требование было слишком нам противно; оно произвело между японцами и нами горячий спор и заставило Мататаро, против его обыкновения, слишком разгорячиться, бранить и угрожать нам. Он хотел, чтоб мы сами совершенно оправдали господина Мура, признали, что намерение его уйти с нами было действительно притворное и что он Симонова и Васильева никогда не уговаривал согласиться на наш план. Но мы этому противились и ничего не хотели переменить в ответах наших по сему предмету. Мы говорили, что какое намерение имел в сердце господин Мур, нам неизвестно, но поступки его не показывали, чтобы он притворялся, и мы уверены, что он действительно хотел с нами уйти и, вероятно, ушел бы, если б робость ему не попрепятствовала пуститься на столь отчаянное предприятие.
Мы имели весьма важные причины не давать ему способов вывернуться из сего дела. Считаю за нужное объяснить сии причины, дабы читатели не причли наших поступков мщению или желанию погубить господина Мура.
Он, как я выше уже сказал, покушался исключить себя из числа русских и старался уверить японцев, что он родом из Германии. Следовательно, если бы мы сами засвидетельствовали непричастность его в наших видах и всегдашнюю преданность японцам, то немудрено, что японцы, погубив нас, могли бы отправить его на голландских кораблях в Европу для возвращения в мнимое его отечество, Германию, откуда он мог бы прибыть в Россию. Тогда, не имея свидетелей, в его воле было составить своим приключениям какую угодно повесть, в которой, может быть, приписал бы свои дела нам, а наши себе и сделал бы память нашу навеки ненавистной нашим соотечественникам. Вот какая мысль более всего нас мучила, и потому мы не хотели отступить от истины для оправдания господина Мура. Впрочем, если бы сие оправдание, от нас зависящее, могло доставить ему достоинство первого вельможи в Японии, лишь бы только не возвращение в Европу, то мы охотно бы на это согласились, несмотря на то что он изобретал все средства вредить нам.
В числе многих было следующее: в Кунашире между прочими моими вещами японцы взяли у меня записную карманную книжку. Спустя много времени после того вспомнил я, что в книжке моей по некоторому случаю были записаны имена Давыдова и Хвостова. Я тотчас о сем обстоятельстве объявил господам Муру и Хлебникову и просил их совета, что нам сказать, когда японцы разберут содержание дела и станут нас спрашивать. Тогда еще мы и господин Мур помышляли и действовали одной душою и одним сердцем; теперь же он открыл японцам, что имена помянутых офицеров стоят в моей книжке, перевел им содержание дела и сказал, что они были некогда моими друзьями. О сем открыл мне Теске, объявив притом, чтобы я не беспокоился: дурных следствий от сего не произойдет, ибо, по его словам, господин Мур открыл о сем деле японцам без всякой нужды. Да и действительно, они ни слова у нас не спросили по сему обстоятельству.
Мататаро и переводчики дня два или три сряду к нам приходили и уговаривали нас переменить наше показание касательно господина Мура, но как мы твердили одно и то же, то они оставили нас, но сделали ли какие-нибудь перемены в наших ответах, мы не знаем.
Между тем я крайне беспокоился мыслями, что господин Мур какой-нибудь хитростью выпутается из беды, получит со временем дозволение возвратиться в Европу, очернит и предаст вечному бесславию имена наши, когда никто и ни в какое время не найдется для опровержения его. Такая ужасная мысль доводила меня почти до отчаяния. Притом я в это время захворал, и хотя первые семь или десять дней лекарь к нам не ходил, несмотря на то что матросы требовали его помощи, но теперь японцы умилостивились, и лекарь стал посещать нас каждый день.
Здесь, к чести губернатора Аррао-Татзимано-Ками, должно сказать, что он, полагая причиной моей болезни одну печаль, прислал к нам чиновника Нагакаву-Мататаро сказать мне, что если болезнь моя происходит от печали, то чтобы я успокоился: японцы не хотят сделать нам никакого зла и по приезде нового губернатора переведут нас в другое, лучшее место, а потом оба они будут стараться о доставлении нам позволения возвратиться в свое отечество. Переводчик Кумаджеро говорил с такой чувствительностью, что у него слезы на глазах показались, и сколь я ни подозревал тогда искренность японцев, однако поверил ему и сделался покойнее.
Вскоре после сего японцы немного улучшили наше содержание, начали иногда давать нам род лапши, по их туфа называемой; с кашей варили мелкие бобы, которые они почитают не последним лакомством, а несколько раз и из курицы похлебку давали. Для питья же вместо воды стали давать чай – это приказано было губернатором по особенному представлению Теске.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
