– Прошу, мессиры, извинить мое запоздание.
И замолк, раздосадованный фразой, так некстати сорвавшейся с его губ. Он совсем забыл, что король не может опоздать, ибо он последним входит в залу Совета.
И снова, как накануне в Сен-Дени, как нынешней ночью, его охватил тоскливый страх.
Настал час показать себя истинным владыкой. Но разве станешь им в одну минуту, если даже свершится немыслимое чудо? Людовик застыл в выжидательной позе, слегка расставив руки; белки его глаз покраснели от бессонницы, ибо недолгий предутренний сон не подкрепил его. Он совсем забыл, что должен предложить сесть членам Совета и сесть сам.
Шли минуты; всеобщее молчание становилось тягостным, и каждый чувствовал, что король колеблется, не зная, что следует предпринять.
Наконец Мариньи сделал единственно нужный жест – он тихонько подставил королю кресло, как бы желая помочь ему занять подобающее место.
Людовик сел и буркнул под нос:
– Садитесь, мессиры.
Мысленно он пытался представить себе на этом месте покойного отца и невольно повторил его позу: положил обе ладони на стол и уставился в пространство пристальным, как бы отсутствующим взглядом. Эта поза придала ему уверенности, и, обернувшись к двум своим братьям, он произнес вполне непринужденным тоном:
– Знайте, мои возлюбленные братья, что первый мой указ касается вас обоих. Нашею волею, Филипп, графство Пуатье будет отныне именоваться пэрством, и вы сами войдете в число наших пэров, дабы вы могли стать при мне тем, кем был наш дядя Валуа при усопшем нашем отце – вечная ему память! – и помогали бы мне нести королевский венец. Вы, Карл, получите в удел ленное владение графство Марш, каковое наш отец выкупил у Лузиньянов и каковое, насколько мне известно, намеревался передать вам в дар.
Филипп и Карл поднялись с места и, подойдя к королю, в знак благодарности облобызали его. Его высочество Валуа метнул на своего племянника Карла красноречивый взгляд, сопровождавшийся не менее выразительным взмахом руки. «Вот видишь, – говорил этот взгляд, – видишь, я пекусь о тебе денно и нощно».
Все присутствующие с довольным видом закивали головой: начало было неплохое.
Был недоволен один лишь Людовик X: он забыл, открывая заседание, отдать дань уважения памяти покойного отца и упомянуть о преемственности власти. А ведь он заранее, еще с утра, приготовил несколько пышных фраз; но в минуты волнения, при входе в зал Совета, они начисто вылетели из его головы, и теперь он не знал, что сказать дальше.
Снова воцарилось тягостное молчание. Слишком явно ощущалось здесь чье-то отсутствие – отсутствие покойного короля Филиппа.
Ангерран де Мариньи пристально глядел на молодого короля, видимо, ожидая, что тот обратится к нему со следующими словами: «Мессир, утверждаю вас в исполняемой вами должности коадъютора и главного правителя государства, камергера, распорядителя казны и строений, смотрителя Лувра…»
Но так как ожидаемой фразы не последовало, Мариньи заговорил сам так, будто она была произнесена вслух:
– О положении каких дел будет угодно выслушать его королевскому величеству? О поступлении податей и налогов, о состоянии казначейства, о решениях парламента, о неурожае, поразившем провинции, о положении в гарнизонах, о Фландрии, о требованиях и прошениях баронских лиг Бургундии и Шампани?
Подспудный смысл этих слов был вполне ясен: «Государь, вот какими вопросами ведаю я, да и многими другими, о которых я могу еще долго вам говорить. Неужели вы полагаете, что сумеете обойтись без меня?»
Оглушенный словами коадъютора, Людовик Сварливый тревожно обернулся к дяде Валуа, всем своим видом моля его о помощи.
– Мессир де Мариньи, король собрал нас здесь сегодня не ради всех этих дел, – произнес граф Валуа, – их он заслушает позже.
– Ежели меня не предупредили о цели созыва Совета, мне волей-неволей приходится только гадать, – возразил Мариньи.
– Королю, мессиры, – продолжал Валуа с таким видом, будто никто и не прерывал его, – королю угодно выслушать наше мнение по поводу самоважнейшего дела, каковое, как и положено доброму государю, заботит его прежде всего: я имею в виду вопрос о потомстве и престолонаследии.
– Совершенно верно, мессиры, – подтвердил Людовик Сварливый, стараясь возвышенностью тона смягчить заурядность своего заветного желания. – Первый мой долг – это забота о престолонаследии, и поэтому мне нужна супруга…
Тут Людовик внезапно умолк.
– Король считает, что ему следует взять другую супругу, – пояснил Валуа, – и после долгих размышлений его внимание привлекла Клеменция Венгерская, племянница короля Неаполитанского. Прежде чем посылать послов, нам желательно выслушать по сему поводу ваше мнение.
Это «нам желательно» неприятно поразило слух большинства членов Совета. Стало быть, королевством правит отныне его высочество граф Валуа?
Длиннолицый Филипп Пуатье наклонил голову и отвернулся. «Так вот, значит, почему, – подумал он, – меня для начала сочли нужным умаслить, пожаловав звание пэра! Если бы Людовик не вступил в новый брак, я был бы вторым претендентом на престол после крошки Жанны, с которой не все чисто по линии законнорожденности. А если он женится и наплодит детей, я останусь ни при чем… И решили-то они это в обход Карла и меня, а ведь мы в том же положении, что и сам Людовик: ведь и наши жены тоже сидят в заточении».
– Каково по этому поводу мнение его светлости де Мариньи? – спросил Филипп, желая уколоть дядю.
Он сознательно совершил бестактность, и немалую, против старшего брата, ибо один король, и только он, имел право предлагать советникам высказывать свое мнение по тому или иному вопросу. Трудно даже представить, чтобы подобное своеволие могло произойти в присутствии покойного короля Филиппа.
Но ныне каждый, казалось, получил право распоряжаться, и коль скоро дядюшка нового короля позволил себе публично возглавить Совет, так почему же было королевскому брату не разрешить и себе подобной вольности?
Мариньи чуть склонил свой бычий лоб, и все поняли, что сейчас он бросится в бой.
– Клеменция Венгерская, безусловно, имеет все качества, дабы стать королевой, – начал он, – и в первую очередь потому, что к ней обратился мыслью наш король. Но, за исключением того, что она является племянницей его высочества Валуа – одного этого обстоятельства более чем достаточно, чтобы заслужить нашу любовь, – я не вижу для королевства особых выгод от этого союза. Ее отец Карл Мартел скончался уже давно; будучи лишь номинально королем Венгрии, ее брату Шароберу (в отличие от его высочества Валуа, произносившего эти имена подчеркнуто на итальянский лад, Мариньи выговаривал их с чисто французским акцентом), брату ее Шароберу только в прошлом году, после пятнадцати лет интриг и походов, удалось добыть себе мадьярскую корону, которая не особенно-то прочно держится на его голове. Все ленные владения и домены Анжуйского дома уже распределены между членами этого семейства, столь многочисленного, что оно расползлось по всему свету, как жирное пятно на чистой скатерти, и вскоре, чего доброго, станут говорить, что даже королевский дом Франции лишь одна из ветвей Анжуйского дома. От подобного брака нельзя ждать ни округления наших владений, о чем неизменно пекся король Филипп, ни военной помощи, буде в ней представится необходимость, ибо у этих принцев, живущих за тридевять земель, и без того много хлопот со своими собственными владениями. Короче, государь, я уверен, что ваш батюшка был бы против этого союза, ибо в приданое, скажем прямо, мы получим скорее облака, нежели земли.
Его высочество Валуа побагровел от злости, и нога его нервно задрожала под столом. Каждое слово было направлено против него, в каждой фразе содержался коварный намек по его адресу.
– Хорошенькое дело, мессир де Мариньи, – воскликнул он, – говорить за мертвых, которые уже покоятся в могиле. А я вам вот что отвечу: добродетель королевы дороже любой провинции! Прекрасный союз с Бургундским домом (союз, за который вы так ратовали и сумели под шумок убедить в его выгодности моего брата), однако, не обернулся к столь уж большой выгоде, как вы сами можете убедиться. Позор и горе – вот к чему он привел.
– Верно, верно, так оно и есть! – вдруг крикнул Людовик Сварливый.
– Государь, – возразил Мариньи, и в голосе его прозвучала еле заметная нотка презрения, – вы были еще слишком молоды тогда, когда покойный король решил вопрос о вашем браке, да и его высочество Валуа что-то не особенно возражал против подобного альянса, иначе разве он поспешил бы женить собственного сына на сестре королевы Маргариты, лишь бы стать в еще более короткие отношения с вашей супругой и вами; кстати сказать, в спешке он даже не заметил кое-каких изъянов своей будущей невестки.
